Однажды мне так нездоровилось, что я не могла выйти из дома; Деврё дежурила у постели шевалье. Мыс ней ездили к Пон-де-Велю по очереди, что не мешало д’Аржанталю и его родным тоже ухаживать за больным. Несколькими днями раньше я взяла в дом еще одну горничную, оказавшуюся круглой дурой; не зная, что с ней делать, Деврё поручила ей заботиться о моей старой собаке, умиравшей от старости, — ей исполнилось четырнадцать лет. Однако в тот день, о котором идет речь, было условлено, что эта служанка станет наведываться в дом Пон-де-Веля каждые два часа, справляться у Деврё о его здоровье и сообщать мне об этом.
И вот ко мне приезжает мадемуазель де Соммери и спрашивает, как дела у Пон-де-Веля. Как раз в эту минуту пришло время звать служанку; я звоню этой тупице, и она является.
— Ну, — говорю я ей, — как здоровье больного?
— Не знаю, сударыня, — отвечает она.
— Как это вы не знаете? Ступайте к нему сейчас же и живо возвращайтесь. Боже мой, мадемуазель, — прибавила я, — как тяжело иметь дело с такими дурами! Вот женщина, которой нечего делать и которая все забывает.
Служанка вернулась бегом, вся запыхавшись:
— Сударыня, он чувствует себя очень хорошо.
— А! Тем лучше!
— Ему гораздо лучше, чем вчера.
— Вы его видели?
— Сударыня, он лежал на диване и узнал меня.
— В самом деле?
— Да, сударыня; едва меня увидев, он завилял хвостом.
— Что вы такое говорите, мадемуазель?
— Сударыня, я говорю вам о здоровье Медора.
Горничная решила, что речь идет о собаке! Вместо того чтобы посмеяться над этим, безусловно, нелепым недоразумением, все кругом стали говорить, что служанка не могла поверить, будто я проявляю заботу о друге, ведь я такая эгоистка, и она отозвалась на тайное привычное веление моего сердца. Вот как меня порочат плакальщики мадемуазель Леспинас.
Это еще не все, мне приписали и кое-что другое. Философы беспощадны по отношению к тем, кто их знает и терпеть не может.
В день кончины Пон-де-Веля я будто бы ужинала у г-жи Марше и будто бы отвечала тем, кто говорил мне об этом печальном событии:
— Увы! Он умер сегодня вечером в шесть часов; в противном случае вы бы не встретили меня здесь.
Это столь же бесчувственно, как и ужасно глупо. А ведь признавая, что я такова, никто не станет говорить, что я другая. Если бы я не сожалела о своем давнем друге, то искусно бы притворилась, что оплакиваю его, и не кичилась бы своей черствостью. Чем меньше бы я чувствовала, тем больше бы выставляла свои чувства напоказ. Правда же заключается в следующем.
Я не ужинала у г-жи Марше, подобные слухи распространяет эта лиса Лагарп. В тот вечер меня туда приглашали. Я написала г-же Марше, чтобы извиниться, и, когда она приехала ко мне несколько дней спустя, сказала ей все, что думаю об этом преувеличенном отчаянии, которое улетучивается за один день.
Я говорила, что подлинная скорбь долговечна и мало что меняет в наших привычках, поскольку она стихает благодаря самим этим изменениям; я говорила, что можно было бы встречаться с людьми в день кончины своего друга точно так же, как и месяц спустя, если бы не правила приличия; я говорила, что тот, кто плачет громче всех, забывает об утрате первым, и, будучи уверенной в своей правоте, не отказываюсь от своих слов.
Теперь, помимо г-на Уолпола, любовь к которому я поддерживаю с помощью переписки, я назову кое-кого из своих приятелей и приятельниц, которые приезжают ко мне на ужин каждое воскресенье, не считая других дней, в частности по средам:
маршальша де Люксембург, маршальша де Мирпуа, г-н и г-жа де Караман, г-жа де Валантинуа, г-жа де Форкалькье, г-н и г-жа де Шуазёль, дамы де Буффлер и г-жа де Лавальер; что касается мужчин, они задерживаются у меня ненадолго — вот и весь мой ближний круг. Я встречаюсь со всеми приезжими иностранцами: мне их представляют, даже когда они этого не просят. В этом отношении я стала влиятельной женщиной; мой салон в монастыре святого Иосифа приобрел вес в свете, и общественное мнение прислушивается к тому, что там говорят.
Однако у меня больше нет друзей, увы!
Теперь я хочу вернуться к г-же де Рошфор и рассказать, какую злую шутку она со мной сыграла.
Эта особа знала, подобно всем завсегдатаям моего дома и даже лучше их, о моей связи с Формоном; ей было известно, насколько я дорожу этим человеком и ни за что на свете не соглашусь с ним расстаться, но ей было известно также, что я, как и она, как и все женщины нашего времени, любила веселиться, любила знаки внимания и хотела, чтобы меня окружала многочисленная свита.
В это время в Париже находился один швед, граф Крейц, с которым я часто виделась; г-жа де Рошфор вообразила, что он мне нравится и что я вполне могла бы состоять с ним в тайной связи. С другой стороны, она ревновала ко мне Формона (по крайней мере, я всегда так думала) и попыталась нас разлучить, сообщив моему другу, что я ему изменяю. К счастью, Формой верил только мне; к счастью, у него была благородная душа, и он был возмущен этой двуличностью. Мой друг начал с того, что все рассказал мне.
