— Она была бесцветной и невыразительной, милочка, и вдобавок корчила из себя героиню английского романа, что способно вызвать тошноту.
— Лозен, ты обманываешь нас, — заявил один из гостей, — ты выдаешь госпожу де Стенвиль за свою любовницу, а она ею не была — я это знаю, я в этом уверен; графиня совершила только одну ошибку: поверила твоим лживым словам и, в самом деле, тебя полюбила.
— Разве она не была моей любовницей? Возможно. Это так мало для меня значило, что я это не отметил и теперь об этом уже не помню; может быть, ты и прав.
Я не думаю, что кто-либо произносил более оскорбительные слова и что на свете существует более гнусный мерзавец, чем этот человек. Графиня все слышала! Дама застыла на стуле, чувствуя, что сейчас умрет; у нее не было сил пошевелиться, и она в полном отупении сидела до конца кутежа. Собравшиеся пили всю ночь, а затем вознамерились отправиться на бега, которые граф де Лораге и г-н де Лозен пытались устраивать по английской моде. Когда гости встали, собираясь уходить, к графине вернулась память; она вспомнила, что привело ее сюда, и решила не покидать дом герцога до тех пор, пока он не узнает, что ей, наконец, удалось разобраться в нем.
Госпожа де Стенвиль собралась с духом, вышла из своего укрытия, сделав вид, что она там заснула, и попросила позвать герцога, назначившего ей встречу.
— Стало быть, крепкий у вас сон, — заметил дворецкий, — ведь они так шумели, что и мертвые бы проснулись!
Господину де Лозену доложили, что его ждут, и он вспомнил об утренней записке. Он велел провести молодого человека в ванную комнату.
— Раз он так скрытничает, — прибавил он, — никто не должен приходить за ним сюда и беспокоить нас; вероятно, речь идет о каком-то любовном послании.
Слегка захмелевший, но не опьяневший, герцог вышел из-за стола и направился к графине, о которой он уже и думать позабыл.
Когда г-н де Лозен вошел в ванную, она стояла в тени, и он ее не узнал.
— Что вам нужно, мой милый? Я очень спешу. Вас чем-нибудь угостили? Мне жаль, что о вас забыли; по-моему, вам нездоровится.
Герцог подошел ближе и, едва посмотрев на гостью, отступил на три шага и громко расхохотался:
— Ей-Богу, это графиня. Ах! Вам следовало явиться раньше. Вас бы лучше приняли.
Эти слова, которые бедная женщина уже слышала, этот прием, столь непохожий на тот, которого она ожидала, оказали на нее такое действие, что она обрела прежние силы и чувство собственного достоинства; графиня не рассердилась, а лишь указала рукой на дверь кабинета, где только что находилась.
— Я была там, — сказала она, — и все слышала.
— В самом деле? — спросил мерзавец, не растерявшись. — Не стоило ради этого покидать ваш монастырь, не так ли, госпожа графиня? Что ж, мне больше нечего вам сообщить. И все же, даже не любя друг друга, можно славно проводить время: я и мой домик — к вашим услугам.
— Подлец! — с величайшим презрением бросила ему в лицо несчастная графиня. — Я хочу только одного: уйти отсюда и никогда больше вас не видеть. Где бы я ни оказалась, мне везде будет спокойнее, чем в этом гнусном месте. Дайте мне пройти.
— Как вам угодно, сударыня, я вас не задерживаю.
Он посторонился с шутливой готовностью и, позвав лакеев, приказал:
— Посветите сударь… то есть сударю.
Господин де Лозен проводил даму до дверей с нарочито насмешливым видом; она помчалась как безумная и в одно мгновение добежала до фиакра, который привез ее и ждал на протяжении семи или восьми часов; кучер, спавший после своего похода в трактир, не знал, сколько прошло времени.
Графиня была не в себе, и в ее висках бил набат; возница спросил, куда ее отвезти, но она не знала, невольно забыв свой адрес; кучер остановил экипаж возле дворца Стенвилей и вышел, чтобы открыть дверцу. Он увидел, что дама не откликается, и решил, что она уснула.
Очевидно, добрый малый вообразил, что клиент последовал его примеру и, подобно ему, очнется, когда выспится. Кучер решил не тревожить его сон, которым пьяницы так дорожат, снова забрался на козлы и задремал, не сомневаясь в том, что узнает, когда тщедушный молодой человек захочет выйти: он запер дверцу кареты и был уверен, что тот не сможет выбраться без его помощи.
На рассвете графиня открыла глаза, узнала собственный дом и ощутила единственную потребность, единственное желание: обнять своих детей, а затем умереть. Она позвала кучера, вышла и начала стучать в дверь до тех пор, пока не разбудила привратника, который ее не узнал и у которого она спросила, дома ли г-н де Стенвиль.
Хозяин уехал в Версаль на неделю.
Тогда г-жа де Стенвиль осмелела и осведомилась о старой няне, которой было поручено заботиться о ее детях, заявив, что ей якобы нужно передать этой женщине письмо от сына; гостье показали комнату няни. Госпожа де Стенвиль была в плаще и шляпе, надвинутой на лоб; в этом наряде, в ту минуту, когда о ней никто не думал, она не могла вызвать никаких подозрений, даже у тех, кто знал ее лучше всех. Между тем привратник сказал, что гостье следовало бы прийти немного позже.
