Далее шло изображение портшеза, причем рисунок был превосходным; затем, ниже, король продолжал:
«…
Еще ниже стояла приписка:
Изумленные мужчины переглянулись, а затем г-н де Шуазёль рассмеялся. Епископ же не был в восторге от того, что его разбудили из-за подобного пустяка.
Тотчас же отправили гонца; айвовое варенье прибыло на следующий же день, но дочери короля уже и думать о нем забыли.
Король сам со смехом рассказывал эту историю, и вскоре она облетела весь свет; Бог весть, чего только об этом не говорили! Философы пришли от этого в ярость и ухали, как совы; я вспомнила, что девица Леспинас и ее кружок изливали свою желчь две недели подряд.
Теперь пора вернуться к Франклину и Лафайету, проповедникам и последователям новых учений. Господин Франклин всегда выглядел так, будто он собирался позировать художнику. Он носил бархатный темно-красный сюртук с золотистым отливом и белые чулки, надевал очки, ходил с распущенными ненапудренными волосами и держал под мышкой белую шляпу; то был его придворный и парадный наряд. Вероятно, белая шляпа являлась символом свободы. Этот человек без конца разглагольствовал, и я бы дорого заплатила за возможность присутствовать при его встрече с Вольтером, когда Франклин попросил почтенного старца благословить его сына, а этот насмешник встал, простер руки над головой малыша и произнес достопамятные слова. Я уверена, что Вольтер хохотал про себя и потешался над обоими.
Что касается маркиза де Лафайета, то в его случае все обстоит иначе, и я не могу понять причины его безрассудных поступков. Как говорил д’Аржанталь, какого черта ему было делать в Америке? Генерал снискал там бесспорную славу; по крайней мере, он старался ради высокой цели, но все это может лишь внести новую смуту в наше и без того неспокойное королевство. Когда Лафайет, увы, вернулся во Францию — это было не более двух месяцев назад, — он оказался в Версале, в доме у принца де Пуа, дававшего бал, но на бале не появился и отправился спать. Прежде всего ему не позволили встретиться с королем, а заодно запретили принимать кого бы то ни было, кроме своих родственников. Впрочем, из них состояло почти все светское общество. Лафайет отправился ужинать к и дол у, где я слышала, как он вещал о своих блестящих победах. И все же это скромный человек. Его считают мужественным, но в остальном весьма заурядным, и я думаю, что это мнение правильное.
Словом, Лафайет оставался явно незримым, по выражению Пон-де-Веля в «Наказанном фаге».
Сколько людей в наше время славятся лишь кстати произнесенными речами и достаточно бойким языком, заменяющим иные доблести. Так, покойный кардинал д’Эстре не хватал с неба звезд, но, тем не менее, завоевал славу умного человека благодаря своему умению порой говорить уместные слова.
Госпожа де Курсийон была красивая и в высшей степени жеманная женщина; она не позволяла ничему, тем более клевете, затронуть свое доброе имя и держалась с мужчинами с твердостью каменного истукана. Как-то раз эта особа беседовала с вышеупомянутым кардиналом, которому было в это время по меньшей мере девяносто лет; он воодушевился от прелести дамы, сказал ей об этом с необычайной любезностью и даже попытался поцеловать ее руку; она отдернула руку, напустила на себя важный вид и окинула старца суровым взглядом.
— Ах, сударыня, сударыня! — промолвил он. — Будьте осторожны, вы слишком щедро расточаете свою немилость.
Дама ничего не поняла: она была очень глупа. Надо быть дурочкой, чтобы щеголять своей неприступностью, коль скоро вы наделены красотой богини.
Тот же самый кардинал рассказал нам довольно забавную историю о неком сельском священнике, которого он знал.
Добрый кюре воспитывал крестьянского ребенка и дал ему имя Раймон. Когда священник был доволен мальчиком и хотел его похвалить, он звал его Раймончиком.
А этот Раймон был обжорой, даже когда его называли Раймончиком; он поедал фрукты в саду, и кюре все время бранил его, чтобы отучить от этой скверной привычки.
