Путешествие назад сначала не заладилось. Отъехав двести километров, я на автобане попал в аварию. Ехал, как тогда мне казалось, быстро, примерно со скоростью 150 километров в час, по второй от левого края полосе дороги. На автобане Германии крайнюю слева полосу лучше не занимать. В то время в этой стране на автобане не было ограничений в скорости, и слева от меня пролетали «порши», «мерсы», «бээмвухи» со скоростью более 200 километров в час. Ближе к обеду пошел ливень. Крупные капли дождя, ударяясь о сухой асфальт, создавали воздушные пузырьки, по которым машина при торможении катилась как по маслу. Из-за этого на автобане в тот день было много аварий. Не избежал столкновения и я, когда меня сначала перегнал микроавтобус, а затем перестроился на мой ряд и начал быстро тормозить из-за крупной аварии впереди. Я нажал на педаль тормоза, но воздушные пузырьки на дороге, мокрый асфальт и старые шины не позволили быстро затормозить, и моя машина на скорости в шестьдесят километров в час въехала в задний бампер микроавтобуса. Мой автомобиль начало после удара заносить то вправо, то влево, но мне удалось его выровнять, остановиться и включить сигнализацию. Я был в шоке, ведь не проехал еще и трехсот километров из трех тысяч всего пути, а уже попал в аварию. Сидел в машине и думал, что вскоре приедут полицейские, а я не шарю по-немецки. Как же я буду объяснять им, кто я, куда потом нужно будет ехать и насколько придется задержаться в Германии? Денег с собой нет, осталась сумма только на бензин для обратной дороги. А еще предстоит ругань с водителем микроавтобуса. У нас в СССР в те времена при аварии между водителями спокойного разговора не получалось. Все были на эмоциях, в каждой паре слов диалога одно слово было обязательно матерным, так как в таких разборках кто из водил был нахрапистее, тому обычно и удавалось доказать, что он прав. Соответственно победитель в споре выторговывал из этой ситуации больше денег за ремонт машины.
Такие мысли меня посещали, когда я в полной прострации вышел из машины, осмотрел вмятину на переднем бампере с левой стороны, разбитый левый поворотник и пошел к микроавтобусу, который стоял на другой стороне дороги немного впереди. Подходя к машине, я ожидал, что сейчас из машины выскочит красный от гнева водитель и будет, ругаясь по-немецки, раскручивать меня на ремонт. Однако я ошибся. Около своей машины стоял высокий дородный немец, блондин с очками в золотой оправе, в темно-зеленом стильном драповом пальто, и, о, боже, улыбался мне широкой, открытой улыбкой. Когда я подошел, он мне начал быстро говорить что-то на немецком языке, показывая на буксировочный крюк его заднего бампера и указывая на мою машину, которая стояла так, что вмятина на левом бампере нам с того места была не видна. Немец говорил пару минут, а потом в конце своего монолога спросил меня: «Окей?». Все немцы тогда, как я заметил, употребляли это американское слово. Я догадался, что меня что-то спросили. Здесь я начал вспоминать свой английский язык, знал ведь при сдаче кандидатского экзамена в аспирантуре год назад более 2000 слов, но, к сожалению, разговорной практики у меня не было. Все же стандартный вопрос: «Ай доунт андестенд. Ду ю спик инглиш?» – я смог произнести. Немец оживился. Сказал: «Ес, ай ду!» – и далее так же быстро начал мне говорить по-английски то, что минуту назад сказал по-немецки, показывая на крюк своей машины, на бампер моего автомобиля и жестикулируя пальцами. Я ловил знакомые английские слова в его речи, но пока переводил их на русский, немец говорил уже три предложения. В конце его английской речи опять прозвучало: «Окей?». Мне совершенно не нужна была разборка с полицией, и я сказал: «Окей», – сам не зная, что он там точно меня еще спрашивал и что предлагал, но смысл его речи, конечно же, я понял.
