– Я вам верю, гражданин Ландышев, но боюсь, что вы все равно будете признаны виновным. С вашей стороны произведен самый настоящий самосуд, а этого было делать нельзя. Вы признались, что взяли деньги Григорчука без разрешения их хозяина, то есть попросту их своровали. К 10 часам утра приедет прокурор, он точнее может рассказать, что вас может ожидать за этот проступок, но думаю, что срок вы можете получить.
Услышав выводы майора, я впал в меланхолию и прострацию.
– А если я верну все деньги Григорчуку, которые взял? – спросил через некоторое время я майора.
– Этого мало. Надо, чтобы Григорчук забрал свое заявление, по которому может быть возбуждено уголовное дело.
Голова болела и отказывалась соображать.
«Ну за что мне это? Я же все делаю по справедливости. Ни у кого я ничего не воровал, а, наоборот, пытался помочь своим немецким друзьям. А сейчас будет расследование. Узнают, что еще недавно я привлекался к суду по делу о ношении холодного оружия, и ради галочки в отчете влепят мне по полной программе», – пульсировали у меня в мозгах только депрессивные мысли.
Впервые в жизни я сломался психологически. Ни в юности, ни в молодости, ни даже в армейских условиях я никогда морально не ломался, потому что чувствовал: справедливость восторжествует все равно. А сейчас восторжествует закон, а не справедливость, и это, к сожалению, часто не одно и то же. Впервые в жизни меня сломали психологически не ублюдки в армии и не бандиты на гражданке, а сломала родная милиция.
Майор оставил меня дожидаться прокурора в своем кабинете, а сам вышел из комнаты.
Минут через десять в комнату зашел Григорчук. С улыбкой и надменным видом он сел напротив и посмотрел на меня. Как я ни крепился, мой задроченный, удручающий вид был заметен каждому.
– Ну, что, Славик? Что будем делать? Ты был хорошим работником до вчерашнего вечера. Жалко мне тебя. В тюрьме судьбы ломаются.
– Юра, прости, – сказал я, глядя в пол с понуренной головой. Произнес это не жалобно, а спокойно и тихо. Видимо, не все еще достоинство покинуло меня в те минуты, – Я отдам тебе все деньги, которые у меня есть на счету. Там сумма, которую я у тебя взял, и 200 долларов моих накоплений. Деньги я в Германию не успел отправить, поэтому можем прямо сейчас поехать и снять их со счета. Я отдам тебе паспорт до момента, пока не рассчитаюсь с тобой. Хочешь – напишу расписку в присутствие майора, что никуда не сбегу. Хочешь – возьми с нами в банк милиционера. Только забери свое заявление в милицию. Я не хочу в тюрьму.
Я поднял на Григорчука усталый взгляд несчастного человека.
– Я подумаю, – сказал Григорук, глядя мне в глаза, и вышел в коридор.
Через минут пять зашел майор.
– Поздравляю вас, молодой человек. Григорчук согласился забрать свое заявление после того, как вы вернете ему деньги. Вы сейчас вместе с ним поедете на нашей машине с милиционером в банк, снимете деньги, которые ему должны, привезете сюда и при мне отдадите гражданину Григорчуку. Он получит деньги, напишет расписку, что претензий к вам не имеет, и только потом заберет свое заявление в милицию.
– Хорошо. Спасибо вам, товарищ майор, – устало, но с облегчением сказал я милиционеру.
Дальше состоялось позорное снятие в банке моих денег со счета, когда рядом со мной в большом зале среди клиентов стояли милиционер с автоматом и Григорчук в спортивном трико и кожаной куртке. Операционистка, молодая симпатичная девушка, жалобно смотрела на меня, когда заполняла ордер. Я попросил ее снять все деньги, которые есть на моем счете. Потом там же перевел всю валюту в рубли. По приезде в отделение милиции в комнате майора я отдал, не считая, все деньги, полученные в банке. Там были лишние рубли примерно на сумму, эквивалентную двумстам долларам, но Григорчук их взял, хотя написал расписку без учета этой суммы. Затем майор взял заявление Григорчука, попросил его расписаться в каком-то журнале, вернул мне паспорт и сказал, что мы с Григорчуком свободны. Обратно до общаги я шел молча, а Юра что-то говорил о том, что работать нам вместе теперь нет смысла, но он не хочет делать плохую запись в моей трудовой книжке и напишет, что я уволен по собственному желанию. Книжку завезет завтра в течение дня и оставит на вахте общаги. А также сказал, что уезжает завтра в Киев и что я не должен переживать – с Эдиком он обязательно этим летом рассчитается.
Мне было все равно, что он там бубнит. Я хотел быстрее дойти до общаги, раздеться, залезть под одеяло с головой, скрутится в комок, поджав ноги, и ничего и никого не слышать. От усталости и нервного истощения я хотел только спать.
Юра, как и обещал, оставил на следующий день мою трудовую книжку на вахте с записью «Уволен по собственному желанию». Через пару дней я позвонил Эдику в Германию и рассказал ему всю историю. Эдик был расстроен и не особо верил, что Григорчук с ним рассчитается.
Больше я про Григорчука ничего не слышал. Осенью звякнул Эдику и узнал, что деньги Григорчук так и не перечислил и вообще на связь с ним не выходил.
