Она подняла согнутую руку, чтобы посмотреть, как обстоят дела с ее кожей в плане обвисания. Это было бестактно, она прекрасно знала, что у нее ничего не колыхнется.
– Раньше ты принимала себя такой, какая есть?
– Думаю, да. Во всяком случае, набирать вес, меняться, как и все, мне казалось нормальным.
– А сейчас так не кажется?
– Нет.
– Из-за чего?
– Я поняла, что немного прозевала момент.
– Прозевала?
– Пустила ситуацию на самотек.
– Как ты думаешь, ты стала по-другому смотреть на себя потому, что Жак выбрал женщину помоложе?
– Намного моложе.
– Да, намного моложе.
– Ну, может быть.
– А если бы Жак выбрал пятидесятилетнюю, с теми же, что и у тебя, несовершенствами – назовем их пока так, – ты была бы столь же строга к себе, как думаешь?
Мне только сорок восемь, округление в бо́льшую сторону похищало у меня два драгоценных года, которые без боя я бы не отдала. Тактичность явно не ее конек.
– Думаю, это меня бы еще больше беспокоило.
– Вот как? Почему?
– Потому что проблема была бы действительно во мне. Я хочу сказать, в моей голове, то есть во мне как таковой.
– А так…
– А так есть вероятность, что это только зов плоти.
– Вы с Жаком это обсуждали?
– Что?
– Мотивы, побудившие его к такому решению.
– Ну да, конечно.
– И?
– Это непросто.
– Его не удовлетворял ваш секс?
– Нет, не думаю. Но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, зачем мужчине его возраста нужна тридцатилетняя.
– Так каковы мотивы?
– Не понимаю, почему мы говорим о нем, когда я консультируюсь по поводу себя.
– Мы лишь пытаемся разобраться, почему твое зеркало превратилось в кривое.
Если бы каждая минута моего молчания не стоила таких денег, я взяла бы паузу. Долгую. Второй узел, тринадцатая минута. Ком в горле.
– Он мне сказал, что…
– Так…
Чтобы выдавить из себя эту фразу, придется разрубить ее на части.
– Он тебе сказал, что…
– Хотел…
– Так…
– Быть…
– Он тебе сказал, что хотел быть…
Она вглядывалась в меня, выжидая, когда же лопнет нарыв. Назревая где-то в моем сознании, он грозил неотвратимо выплеснуться на нее. И она это знала. Она не верила в простую интрижку.
– Счастливым.
Жак хотел быть счастливым.
Жак больше не был счастлив со мной.
Жак мог стать счастливым с Ней.
Жак хотел быть с Ней.
Чертова неумолимая логика.
Остаток сеанса я проплакала, уронив лицо в ладони, как Мария Магдалена. Доктор с профессиональным терпением любезно протянула мне коробку с трехслойными ароматизированными носовыми платками. Из кабинета я вышла зареванная, с распухшим от слез носом.
Я скучная от рождения. Отвечающий за это ген проскользнул в мою ДНК еще при зачатии. Я не умею танцевать, у меня совершенно нет чувства ритма. Слух тут ни при чем – когда я была маленькой, родители показывали меня нескольким врачам, – причина оказалась в моем мозге: он улавливает звуки, но с движениями их не согласовывает. В отличие от тех, кто ритм чувствует, я обречена его угадывать. Каждый мой шаг в танце – усилие попасть в такт. Удается это крайне редко, да и то случайно. Я официально признана «неритмичной». Этот недостаток, к сожалению, невидим. Лучше бы у меня был шестой палец: от него хотя бы можно избавиться хирургическим путем.
В детстве это выглядело забавно. Я смешивалась с другими детьми, которые дергались как попало. Мои коленца на танцевальной площадке производили фурор среди публики. Зрители смеялись, держась за животы и прикрывая рты руками, мама подбадривала меня, хлопая в ладоши, и все были счастливы. В первую очередь я сама. Я выкладывалась по полной и всегда была за это вознаграждена. Как же я скучаю по той детской наивности!
Ситуация ухудшилась чуть позже, когда мама, усмотрев в моем выбивании из ритма бесспорный признак некоего артистического таланта, записала меня в подготовительный класс по джаз-балету в знаменитую школу танца Лапьер. После нескольких недель нескрываемого раздражения в мой адрес, причину которого я не понимала, преподавательница сказала маме, что ничего из меня не получится. Именно тогда в мою жизнь вошло это слово – «неритмична». В ответ мама заявила, что в любом случае обучение «дебильному кривлянию, на какое способен любой пятилетний ребенок и без всяких уроков», не стоит таких денег. Как же сильно я любила свою мать за это!
В позднем детстве мы с подружками придумывали мне специальные, как правило статичные, роли, выстраивая хореографию вокруг меня: я служила осью для кружащихся, станком для исполнения балетных па, основой для пирамид, а при необходимости даже стенкой, когда кому-нибудь не давалась стойка на руках. Со мной обращались так, как если бы я была одноногой. Великодушные подруги защищали меня от насмешек.