– Не пойму, – сказала Дана, закончив чтение. – Зачем тебе указывать секунды? Как будто минут недостаточно!
– Да как сказать? Мне как-то легче от этого. Тут ни черта не разобрать, а это хоть как-то упорядочивает этот бардак. Насколько я понимаю, – продолжала Табита, мрачно глядя на листок, – все эти записи ничем мне помочь не могут. Все так, как мне рассказали в полиции. Только вот…
Табита умолкла.
– Что?
– У меня такое дурацкое чувство, что стоит поднапрячься, подумать еще немного, и я найду недостающее звено… Ладно, чего тут гадать без толку.
«И вообще, – думала она, завершив свой вечерний туалет и ложась на узкое ложе, – может, полиция на самом деле права, а меня просто подводит память?»
Вполне вероятно, что она просто не хотела, не могла себя заставить вспомнить – и все время, пока в кадре мелькали те или иные люди, Табита пряталась подальше от всевидящего объектива в тени своего полуразвалившегося дома с ножом в руке, подкарауливая Стюарта.
Ночью ей приснился непонятный тревожный сон. Табита проснулась. У нее появилась одна мысль: Оуэн Мэллон не смог точно вспомнить, во сколько они разговаривали, когда он встретил Табиту после купания, но заметил, что им мешал шум пролетавших вертолетов.
Табита мысленно прокрутила в голове видеозапись: вот те двое малышей, что указывают на небо! Должно быть, именно тогда она и разговаривала с доктором. Вряд ли это что-то значило, но все равно нужно не забыть вписать этот момент во временну́ю шкалу.
Заснуть снова никак не получалось. Было что-то еще… Табита порылась в закоулках своей памяти, но тщетно. Захныкала и заворочалась во сне Дана. На улице шумел дождь. Наступило время апрельских ливней. Табита вдруг вспомнила, что должна успеть написать заявление защиты до мая. Что это за заявление такое? И что там писать? «Я не помню, чтобы совершала это. Я вообще ничего не помню. Должно быть, Стюарта убил кто-то другой, остававшийся в деревне в тот день…»
