Самое дельное, что Лея от него добилась, звучало примерно следующим образом: «Сноук — не дурак, генерал. Он, судя по всему, наделен прекрасным аналитическим умом и давно понял, что класть все яйца — то есть, все имеющиеся военные ресурсы — в одну корзину не самое лучшее решение. Как раз это правило, я уверен, и помогло ему так быстро восстановить силы после потери «Старкиллера». Наверняка у него должна быть еще не одна столь же мощная флотилия». Эти слова были похожи на правду, хотя оптимизма не вызывали.
— Я говорю о ценном военнопленном, который наверняка располагает информацией, способной помочь в разрешении нового набуанского кризиса, — отчеканил майор без каких-либо эмоций в голосе. — Впрочем, теперь он, кажется, уже не пленник, коль скоро вы позволяете ему беспрепятственно разгуливать по территории медицинского центра?
— Только в сопровождении охраны, — напомнила генерал.
— Все равно, — фыркнул Калуан. Он никак не мог уложить в голове, как у Леи хватило духу выпустить этого сумасшедшего мальчишку из заточения. — Заключенным полагается сидеть взаперти. Если же вы выдали ему определенный кредит доверия, значит, у вас были на то причины, не так ли?
Органа ничего не сказала в ответ. Да и как объяснишь, почему она решилась на такой удивительный и опасный шаг, если и сама не понимала этого, движимая всецело интересами сына?
Если бы Калуан видел, каким бледным и разбитым был Бен в тот вечер, когда бессилие, гнев и страх сперва возобладали над его разумом, а после опустошили его душу и оставили его задыхаться. И каким жутким огнем полыхали его бархатные глаза, когда юноша угрожал матери и, угрожая, молил выпустить его, иначе он сойдет с ума. И как былая обида, которую его больной рассудок сумел, наконец, облечь в слова, выходила из него, сводя горло судорогой. Если бы только Иматт мог видеть все это; мог понять то, что видела и понимала Лея своею чуткостью матери, то друг, конечно, не осудил бы ее за безрассудный поступок. Но у Калуана, как и у других присутствующих, своя правда. И эту правду генерал Органа, как глава Сопротивления, обязана была разделять.
— Как бы то ни было, — добавил майор, — вашему сыну пора определиться раз и навсегда, на чьей он стороне в этой войне. Если все же на стороне Республики, то пусть он поможет нашему общему делу. А если нет, разве не является прямой обязанностью Сопротивления добыть у него сведения любыми разрешенными средствами?
Эти последние его слова заставили разом всех собравшихся изумленно и испуганно вздохнуть. Роковое, тяжелое слово «пытки» еще не прозвучало, но определенно именно это и подразумевалось Иматтом, отчего каждому из участников совещания стало не по себе.
— Опомнитесь, Калуан, — выдохнула Лея. — О чем вы говорите? Или вам стоит напомнить, что еще Мон Мотма в свою бытность Верховным канцлером подписала документ, официально запрещающий использование дроидов-дознавателей и многие методы применения физического насилия для получения информации.
Лицо Иматта отразило досаду.
— Похоже, это вам следует напомнить, генерал, что идет война. А в военное время никто не станет всерьез придерживаться пустого закона, который и в мирные-то времена никто не соблюдал.
Это была сущая правда. Закону о запрете пыток следовали в той же мере, как и законам Республики, воспрещающим рабство — эти законы отнюдь не мешали существованию огромной индустрии работорговли во Внешнем кольце, да и не только там. Подобные указания издавались единственно для того, чтобы правительство Республики нельзя было обвинить в попустительстве жестокости и насилию. При этом зачастую сами формулировки этих законов допускали великое множество разнообразных лазеек, которые позволяли их обойти. Так было удобно всем — и в первую очередь, тем, кто все же вынужден был прибегать к пристрастным допросам, ведь их действия теперь не ограничивались официальными рамками.
Лея знала все это не хуже Иматта, но именно сейчас не желала признавать очевидного.
— Послушайте, генерал, — сказал майор немного тише и мягче. — Как человек я понимаю вас, и до сих пор руководствовался лишь сочувствием к вам и к вашему сыну. Но как военный и как член Сопротивления я вынужден задать вам вопрос и настаивать на ответе, причем правдивом. Окажись на месте этого мальчишки любой другой военачальник Первого Ордена, стали бы вы сейчас препятствовать допросу, руководствуясь лишь собственными представлениями о гуманности?
Органа смущенно молчала. Она не решалась говорить неправду, да и Калуан сразу распознал бы ложь в ее словах. Но признать истину сейчас было для нее равносильно признанию поражения.
— И не забывайте, — напомнил Иматт, — на Набу остались наши бойцы, которым сейчас всерьез грозит смерть.
— Я помню об этом, — глухо отозвалась Лея.
Она бросила полный отчаяния взгляд на Калонию, почему-то уверенная, что, по крайней мере, глава медиков должна быть на ее стороне. Ведь Хартер всегда отличали чуткость и участливость.
