Есть ли хоть какая-то вероятность, что она поступала так нарочно, из чувства мести — чувства, которое он, впрочем, считал лишь пустой тратой усилий, и всегда, не таясь, высказывал это свое мнение. Нет, скорее всего, ее образ — лишь часть больного небытия. Того, что засасывает его все глубже и уносит ко дну, чтобы жертва уже не сумела выкарабкаться. Он знал, что сам вверг себя в этот бред, и что ему самому и предстоит себе помочь.
«Ты — монстр».
«Я знаю».
Почему ни один из наставников так и не сказал, как же это больно и унизительно — падать вниз, почти достигнув вершины?
Так продолжалось и продолжалось. Человек, способный мыслить разумно, наверняка счел бы, что безумец, мечтавший разорвать этот кошмар, который теребит его совесть и терзает душу, на самом деле вовсе не хотел, чтобы сон заканчивался, и даже, вероятно, не считал его кошмаром. Пока не случилось того, что оборвало его внутреннее уединение, внеся в этот хаос еще больше хаоса, и не напугало его всерьез. Ее голос, уже давно выделенный им из общего потока голосов, слышимых фрагментарно благодаря нескончаемому течению Силы, вдруг возопил с таким отчаянием, что в ответ на это его руки разом сжались в кулаки, так что мышцы в руках начали ныть. Тогда он сам закричал, словно надеялся, что она услышит его голос через расстояние — то, что отделяет явь от фантасмагорических видений душевнобольного: «Нет, нет… не так… не теперь…»
Чудовище, которое, как думали все вокруг, удалось на время смирить, и которое на самом деле пребывало в тишине лишь потому, что и не собиралось до поры противиться их действиям, и даже в какой-то мере жаждало подчиниться; это чудовище теперь в бессознательном порыве освобождалось. Оно стремительно, рывками вырывало самое себя из болота беспамятства и беспомощности на свет. Не желая дожидаться назначенного судьбой часа, оно предпочитало самостоятельно пробивать себе дорогу.
Ему не хватало воздуха. Приходилось широко и жадно раскрывать рот, чтобы не задохнуться. Уши заложило. Все звуки доходили до него неполными, искаженными, растерявшими смысл. Хотя и то, что все-таки удавалось понять, имело немалое значение: «… температура и содержание кислорода внутри капсулы остаются пониженными…»; «… давление резко скакнуло…»; «… неожиданные изменения в энцефалограмме…»; «… не успели отреагировать…»; «… теперь поздно, готовьте инъекцию нейролептиков. По стандартной схеме…»; «… это недопустимо…»
В тело ворвалась судорога, заставившая резко выгнуть спину, и это вышло столь же неожиданно, сколь и болезненно. До скрежета сжались зубы.
Кто-то крепко и решительно перехватил кисти рук над его головой, другой — ноги у щиколоток, чтобы не дать им согнуться. Побледневшие, бескровные губы отразили мимолетную усмешку души, которая тотчас исчезла. Потрясающе! С какой бесстрашной наглостью неизвестные пленители ожидают — или только надеются? — совладать с ослабевшим чудовищем, позабыв, что оно даже сейчас способно попросту размозжить им головы, или коснуться напрямую их сознания, перевернув с ног на голову. Вот только оно не делает ничего из того, что могло бы и, возможно, хотело бы. А вместо этого почему-то лишь слепо, снисходительно покоряется.
Кругом люди, теперь он точно это знает. Может ощутить отголоски чувств и мыслей каждого из них даже без особых на то усилий. Эти чувства и мысли, впрочем, не представляют для него интереса. Что необычного в том, что окружающие боятся его (а они боятся)? Вот мужчина с несгибаемой душой солдата непроизвольно обнажил бластерный пистолет, и теперь держит его в руке, не смея спрятать вновь. Надо отдать ему должное, этот человек умеет управлять своим страхом. Только шумное, частое дыхание выдает его. Наверняка, это — немолодой воин, отважный и крепкий, чья рука уже давно не дрожит, если требуется пристрелить кого-нибудь, а глаза не плачут.
Интересно, он, этот воин, пробовал хоть раз удержать в голых пальцах куст жгучей недотроги — одного из причудливых тропических растений, растущих на Явине IV? Оно примечательно тем, что обжигает кожу, словно электрошоком, оставляя глубокие раны и волдыри.
Тонкая игла — шпион, проникающий внутрь, под кожу — добирается до вены. Пара секунд — и можно, наконец, выдохнуть, разомкнуть челюсти.
«Кажется, подействовало», — констатировал кто-то над самым ухом.
Вдруг стало холодно, и на обнаженной коже рук мигом вспухли предательские мурашки. Так, наверное, ощущает себя человек, едва покинув материнскую утробу и впервые выйдя в мир.
Вдох, другой — и голос, изумительно непохожий на его собственный, такой странно тревожный и, кажется, даже жалобный, спросил через онемевшие губы с отзвуком детского лепета:
— Где я?..
Хотя к чему этот вопрос? Какая разница, где он находится, если все равно уже сошел с ума?
Теплая и влажная — похоже, женская — рука мягко прошлась по его лбу, едва касаясь кромки волос, и от этого давно забытого прикосновения вскипает кровь, а на лице красными пятнами загораются гнев и стыд. Чувство реальности, и без того еще хрупкое, почти призрачное, вновь готово его покинуть.
— Ты дома, Бен.
