Лея возмущенно вздохнула и на миг прикрыла глаза, чтобы справиться с накатившим гневом. Весь этот разговор заставил ее живо припомнить, по каким причинам она несколько лет назад, фактически, оставила сенат, и по сей день не стремилась туда возвращаться. Викрамм, как и другие, ему подобные люди, такие просветленные и нелепые, с высокопарным говором и сумбурными мыслями, со сложным этикетом и двусмысленной моралью, служили насмешкой над всем, во что она верила и за что боролась на протяжении всей своей жизни, положив, к слову, столько усилий и претерпев столько потерь, сколько ни одному из них даже не снилось. Новая Республика шла по стопам прежней, повторяя ее же ошибки; вероятнее всего, что другой она и не могла быть. Причина крылась в самой политической модели, в самой установке, положившей народу опираться на мнение избранных, а самим избранникам — заботиться, в первую очередь, о собственном благе. Эта модель, по природе своей неповоротливая и малоэффективная, создавала барьер между широкой общественностью и привилегированным кругом власть имущих, который не преодолеть даже посредством времени.
Генерал отдавала себе отчет, что в определенном смысле пошла по стопам отца, предпочтя убогой болтовне реальные действия — таков уж от рождения ее характер и ее жребий. Да, в ее действиях присутствовал элемент демарша, Лея даже не скрывала этого. Но и сознавая явную свою пристрастность, не отступала от намеченного пути.
— Это решение было принято в исключительном порядке, — сказала она, — поскольку имела место прямая угроза нашей базе на Ди’Куар. Опять-таки, я удивлена, что вам об этом ничего не известно.
— У вас имеются доказательства? — осведомился Викрамм.
Лея с довольным видом кивнула.
— Имеются. Копия перехваченных данных вражеской разведки.
— А кто подтвердит ее подлинность?
— Можете назначить экспертизу, если вам не жаль тратить время и средства. За подлинность я ручаюсь.
Трудно судить, чем мог бы окончиться этот увлекательный обмен колкостями, такой, к сожалению, привычный для всякого бойца политической арены, если бы комлинк на поясе генерала Органы не возвестил тревожным голосом Хартер Калонии о необходимости поспешить в медицинский центр. Доктор поостереглась говорить о сути дела иначе, как с глазу на глаз, однако подчеркнула и ни единожды, что Лее следует прибыть так быстро, как это только возможно. Очевидно изменившись в лице, та обещала, что не задержится.
— Прошу простить меня, канцлер, — сказала она, как только прибор в ее руке умолк, — вы сами слышали, дело не терпит задержки.
— Медики не могут без вас обойтись? — с сомнением переспросил Викрамм и нахмурился.
— Здесь не так много людей. И каждый в случае необходимости обязан оказывать всякую возможную помощь сотрудникам медицинского корпуса.
— В таком случае, прощайте. Очередное заседание сената состоится через три дня, и я все же надеюсь на ваше присутствие, генерал.
Лея лишь промолчала. Однако, дав голографическому изображению исчезнуть, она низко опустила голову, и едва удержалась в этот момент от того, чтобы звучно выругаться самыми крепкими и замысловатыми выражениями из тех, что некогда использовал Хан.
Удивительно, сколько самых разнообразных образов сразу приходят на ум при упоминании безумия, сколько всевозможных оттенков этого слова, вплоть до самых романтических, имеется в запасе у каждого человека. Одни воображают зыбкую топь, которая мерно и неотвратимо поглощает разум, лишая возможности мыслить и рассуждать трезво. Другим видится эйфория, хмельное веселье сознания, яркий фейерверк. А третьи и вовсе уверены, что умопомешательство сродни гениальности, и ничем от нее не отличается. Что оно способно всколыхнуть уникальные возможности, не доступные здоровому рассудку. Трудно судить, какая из этих теорий ближе к истине — прежде всего, объективной оценке препятствует тот факт, что любое понимание с большой вероятностью принадлежит людям, если и знакомым с понятием безумия, то лишь посредственно. Предположим, что каждое утверждение в своем роде верно.
Однако у того человека, что лежал в медицинской капсуле под куполом энергетического поля в одном из отделений изолятора, безумие имело лицо вполне конкретное, то и дело проносившееся перед его мысленным взором. Оно… она не покидала его, не убиралась прочь, как будто положила себе вконец измучить и погубить то живое, что еще от него оставалось. Та, в ком изумительно соединились слабость и величие духа, вера и отчаяние; та, кого Сила сперва отдала ему в руки, а затем обратила против него, она снова и снова глядела на него ненавистным взглядом, от которого становилось жарко, словно в огне, а лицо обжигало потом, горячим, как расплавленный воск и таким же вязким. В ее устах звучало два слова, которые она раз за разом выплевывала ему в лицо гневно и забавно: «Ты — монстр».
