"Испытание", книга первая полностью

Поразило то, как было темно и безлюдно. Какой бы угрюмой я не выставил конечную троллейбусов и автобусов (а она таковой и являлась) но здесь всегда было очень много света. Каждый пытался своей вывеской приманить покупателя, уставшего от «долгой дороги» и желающего перекусить, перекурить или, на худой конец, выпить в буфете или съесть чего-то из аптеки. Но сейчас не было ни горящих вывесок, ни людей. Слышен был только вой ветра, к которому примешивался еще какой-то вой, в другой тональности (я думал что это ветер так по площади Ленина разгулялся. Думал не то чтобы задумывался, а мимолётно, на подсознательном уровне, сам себе так объяснял данный рассинхрон в двух этих, так похожих и не похожих одновременно, воях)

Развернувшись на кольце и вывернув влево руль, (так как впереди стояли три троллейбуса. Тут они никого не удивили. Они стояли здесь так всегда. По два-три один за другим, ожидая своей очереди. Особо пронырливые люди подходили к таким троллейбусам на отстое и договаривались с водителем, за некоторое количество денег, чтобы он открыл им дверь и они сели на место внутри, до того, как троллейбус подъедет к остановке и основная масса народу хлынет внутрь его жерла, в надежде найти успокаивающее тело тепло и обрести привычную безопасность от погодных условий, находясь под крышей) водитель открыл двери, а сам поспешил к диспетчерской.

Однако, вопреки заведённому порядку, когда люди гурьбой на конечной ломятся во все двери, происходит давка, все спешат и несутся, выпучив глаза (даже никуда неспешащие пенсионеры вдруг начинают спешить и срочно куда-то опаздывать) в этот момент никто никуда не торопился. Кроме цыганки. Эта первая выскочила и начала быстрым шагом улепётывать в сторону трамвайной остановки, которая находилась примерно в двухстах метрах. Один из шахтёров по имени Виктор вызвался её догнать. (вызвался — то есть просто сказал: «Я её верну». Не было среди нас дебатов в этот миг) Жаль его. Хороший парень был, по всему видно. Через минуту из-за ларька с ход-догами, который был в упомянутой стороне, послышались нечеловеческие, душераздирающие вопли.

Наверное, у меня не хватит слов, чтобы передать свой испуг в тот момент. Не согрешу против истины, если скажу, что такой же испуг читался в глазах каждого присутствующего в автобусе человека…

* * *

Темнота. Кромешная. Человеку, который привык большую часть времени в сознании находится в свете: будь то свет солнечный или искусственно созданный, достаточно тяжело, — думаю даже невозможно за короткий промежуток времени, — привыкнуть к его отсутствию. Мне кажется что это тоже есть причина того, что я открываю и открываю эту скрипящую дверь в походной погреб. Спасёт ли она меня? Думаю — нет. Тем не менее за ней, снаружи (хотя сознание настаивает что именно внутри), есть спасение. Так мне кажется. И с каждым прошедшим днём, я всё больше обдумываю свой дальнейший поход.

Что же касаемо событий и рассуждений данных мною ранее: перечитав уже написанное мной, хочу обратить внимание на то, что я и сам был подвержен «потребленческому» типу жизни. Не был я монахом или противником этой системы. Хочу, чтобы было понятно, что данное поведение в обществе считалось НОРМАЛЬНЫМ. Тратить жизнь на ненужные вещи… Кто же завёл данный порядок? Неужели сами люди это придумали и решили вести такую медленную пытку самих себя, из поколения в поколение покупая-складывая-выкидывая ненужный хлам. (хлам для последующих поколений, если взять за точку отчёта нынешнее)… Всё-же мне видится здесь т. н. «внешнее управление». Я не говорю о Боге или инопланетянах. Нет, конечно. Я говорю о людях. О людях, которые, видимо, и провернули то, из-за чего всё это началось. А вы сейчас читаете эти строки, которых бы просто не было, если бы не произошли описываемые мной события.

* * *

Вокруг темнота. Кромешная. Кроме света из салона автобуса, слабо освещающего небольшой участок тротуара и проезжей части вокруг оного, других источников освещения нет. И вдруг этот двухголосый вопль. Он не был одномоментным-нет. Был женский вопль, через миг-мужской. Но неподготовленный слух, пожалуй, и не различил бы этого мгновения. Не знаю. Говорить могу лишь о себе, о своих ощущениях, в которых я уверен практически на сто процентов.