– По-моему, это очевидно. Неужели такие вещи нужно объяснять. Людей связывает необходимость. Главным образом в воспроизводстве. Мы нужны друг другу, чтобы обеспечить ряд потребностей. Основных, да. Хотя бы основных. Со временем какие-то из них отпадают, или качество обслуживания снижается, или… ну я не знаю… или появляется альтернативный источник удовлетворения…
– Видела я твои альтернативные источники!
– Нет, я совсем не это хотел сказать… Я просто хочу жить один. Я устаю. После операций я выжат как лимон. Так будет лучше всем. И тебе, да, тебе, Зоя, так будет лучше. Мы вырастили детей. И вообще… Мы сделали друг для друга все, что нужно, и сейчас каждый из нас имеет право…
– Да как ты можешь?! Как ты можешь это говорить мне?! Ты понимаешь, что ты такое сейчас говоришь? Я родила тебе детей!
– Все женщины рожают детей. Это не подвиг. Это нормальная биологическая функция…
– Опять функция!
– Да, функция. И к тому же тебе было несложно. Моя мама родила меня перед войной. Дочь врага народа. Ты помнишь, что это такое? Она убирала чужие квартиры за угол с койкой. Ее никуда не брали на работу! А у тебя всегда были условия…
– Не надо про маму. Только не надо мне сейчас говорить про свою маму.
– Я не говорю про маму, я просто хотел объяснить, что все женщины рожают детей, в этом нет ничего особенного.
– Я больше не могу с тобой разговаривать. Спасибо, я все поняла.
– Только вот не надо… Вот это вот не надо…
– Я не могу…
– Не надо плакать. Тебе не идет.
– Все. Уходи. Что ты стал? Уходи!
– До завтра.
– Стой! Возьми котлеты.
– Зачем, Зоя? Не нужно…
– Возьми. Пищевые потребности еще никто не отменял. Бери, бери, у меня пропадут. Я не могу есть одна. Ты понимаешь? Я не могу есть одна!
– Не расслабляйся. Ты молодая женщина. Ты еще сможешь организовать свою жизнь.
– Не смеши!
– Я серьезно. Ты успокоишься и захочешь…
– Я захочу, конечно. Знаешь, чего я сейчас хочу?
– Не надо…
– Я хочу быстрее сдохнуть!
Этот скандал Стас услышал лет двадцать назад под дверью родительской квартиры. Думал, не помнит. Думал, что все растворилось. Но в последнее время подслушанный разговор выплывал все чаще. И сейчас за рулем, когда гнал из Москвы в свой родной город, Стас вспоминал каждое слово. От этой последней фразы «я хочу быстрее сдохнуть!» он не мог отвязаться, как от нахальной собаки. Она кусала его второй месяц. Неожиданно и не к месту выскакивала, где не ждешь. И в офисе, прямо посреди совещания, и дома, когда ложился спать, и особенно за рулем, когда спешил в больницу к матери. Второй месяц его грызла эта резкая грубая фраза – «Я хочу быстрее сдохнуть!»
В тот вечер двадцать лет назад Стас хотел заскочить на чай, просто так, на минуту. У двери он услышал, как мать кричала, и никак не мог решить: входить ему или не нужно. Дверь открылась. Вышел отец. В своем обычном длинном пальто. Элегантный и отстраненный. В руке у него была неуклюжая хозяйственная сумка, в ней отвисла чашка с котлетами. Отец ничего не сказал, поправил шарф, поздоровался и спустился вниз по лестнице.
Он пошел в свою квартиру, Стас это знал. Эту квартиру они ждали всей семьей лет сто, сколько Стас себя помнил. Отец работал врачом в реанимации, и ему обещали, обещали, обещали жилье, и они с матерью даже оформили развод, потому что она была старшей медсестрой в той же реанимации, и ей тоже полагалась отдельная квартира. Две квартиры на двоих детей – хорошая идея, но время шло, а очередь тянулась. Сестра вышла замуж и уехала, Стас поселился у тещи, а когда отец наконец-то получил свою квартиру, он решил уйти туда один. Так до сих пор он и жил там, и все двадцать лет один. Стас собирался к нему заехать сразу из больницы, чтобы обсудить, что же делать с матерью.
Отец был крепким стариканом, презентабельный, высокий, седой, плечи расправлены, он почти не изменился, остался таким же холодным, слегка надменным и сохранил эту характерную для врачей аккуратность. Никакой стариковской слезливости Стас не замечал, и в каждый его приезд отец был в хорошем расположении духа, несмотря на все последние трудности.
А трудности были в том, что жена его бывшая Зой Петровна, которая захотела быстрее сдохнуть, два месяца лежала в коме. Сдохнуть по-быстрому не получалось. Мозг у Зой Петровны умер, а все остальное еще коптило.
Мозг умер сразу, это подтвердили все тесты, а сердце непонятно каким образом справлялось, давление было 120 на 80, и мертвое тело продолжало примитивно функционировать. Тело кормили через трубочку детским питанием и выводили переработанное через катетер. Медленный, патологический, никому не нужный обмен веществ осуществлялся.
В машине у Стаса лежала упаковка банок с детским питанием, он каждый раз напоминал врачу, чтобы мать кормили. «Пусть скорее умрет, – он думал, – пусть быстрее умрет, до конца, как положено. Но только не от голода. Я знаю, что это ей не нужно, но пусть кормят».