Маркъ сперва ничего не отвтилъ. Онъ зналъ, что она перестала сочувствовать его идеямъ, и въ послднее время избгалъ всякаго разговора, который могъ бы вызвать мучительное объясненіе; въ душ онъ каялся, что не въ силахъ дйствовать съ прежнею энергіею и склонить свою жену исповдывать т же принципы, какихъ держался самъ. Хотя онъ давно уже не посщалъ бабушку и мать Женевьевы, но у него не хватало мужества запретить ей ходить въ этотъ мрачный домъ, который грозилъ разрушить его семейное счастье. Всякій разъ, когда Женевьева возвращалась отъ бабушки, онъ чувствовалъ съ ея стороны все большее и большее отчужденіе. Особенно въ послднее время, когда на него напала вся стая черныхъ рясъ, Марку было больно слышать, что бабушка и мать жены всюду отрекаются отъ него и говорятъ, что онъ позоритъ всю ихъ семью.
— Отчего ты не отвчаешь, мой дорогой? Неужели ты думаешь, что твое горе — не мое горе?
Онъ былъ тронутъ и, обнявъ ее, сказалъ:
— Да, у меня большое горе. Но вс эти непріятности для тебя не совсмъ понятны, потому что ты смотришь на нихъ съ другой точки зрнія… Я боюсь, что намъ скоро придется покинуть этотъ домъ.
— Почему?
— Меня, вроятно, лишатъ мста, а можетъ быть — запретятъ учительство… Все кончено. И мы должны будемъ ухать, неизвстно куда.
У нея вырвался крикъ радости.
— Ахъ, дорогой мой, для насъ лучше всего будетъ ухать!
Маркъ удивился, не понимая ея радости. Когда онъ разспросилъ ее, она нсколько сконфузилась.
— Видишь ли, я просто хотла сказать, что всюду поду за тобою, вмст съ Луизой; разв не все равно, гд жить, — мы всюду будемъ счастливы.
Когда онъ сталъ побуждать ее объяснить ему все, она сказала:
— Если мы удемъ отсюда, то наступитъ конецъ тмъ сквернымъ исторіямъ, которыя могли бы насъ въ конц концовъ совсмъ разссорить. Я буду ужасно счастлива поселиться съ тобою гд-нибудь въ захолусть, гд некому будетъ становиться между нами, и никто не будетъ надодать намъ всевозможными дрязгами! О дорогой мой, удемъ хоть завтра!
Марку нердко приходилось наблюдать въ минуту страстной нжности страхъ Женевьевы передъ возможностью ссоры съ любимымъ мужемъ и желаніе не разлучаться съ нимъ. Она точно говорила ему: «Удержи меня около своего сердца, унеси меня куда-нибудь, чтобы меня не отняли отъ тебя. Я чувствую, какъ другіе всми силами стараются разлучить насъ, и всякій разъ испытываю ужасъ при мысли, что не буду больше принадлежать теб». Маркъ былъ въ отчаяніи, сознавая, что ея предчувствія должны сбыться.
— Ухать, моя дорогая! Но вдь этого недостаточно. Твои ласки мн дороже всего, и я теб такъ благодаренъ, что ты поддержала меня.
Прошло еще нсколько дней; Маркъ продолжалъ свои занятія; слухъ объ отставк, о которой прокричала газета, до сихъ поръ не подтверждался. Такое замедленіе объяснялось тмъ, что готовилось новое событіе, завладвшее общественнымъ вниманіемъ. Кюрэ Жонвиля, аббатъ Коньясъ, давно уже подготовлялъ это важное событіе: онъ уговаривалъ мэра Мартино отдать весь приходъ подъ покровительство ордена Св. Сердца Іисуса. Такая мысль, очевидно была ему внушена свыше, — недаромъ онъ ходилъ каждык четвергъ въ Вальмарійскую коллегію, гд подолгу совщался съ отцомъ Крабо. Орденъ Св. Сердца находился въ рукахъ іезуитовъ, и они, конечно, заботились о томъ, чтобы упрочить свое вліяніе въ стран и обратить народъ въ стадо послушныхъ овецъ, готовыхъ для бойни. Всякое порабощеніе разума есть покушеніе на человческую свободу; но іезуиты такъ ловко вели свою интригу, что люди сами шли навстрчу такому порабощенію.
