Впрочемъ, въ этотъ день она ничего не сказала Марку; зато на слѣдующій сама выбѣжала ему навстрѣчу, будучи не въ силахъ скрывать то, что терзало ея душу. Себастіанъ лежалъ почти безъ дыханія.
— Слушайте, господинъ Фроманъ, я должна вамъ во всемъ покаяться. Только что здѣсь былъ докторъ; онъ сказалъ, что надежды нѣтъ, и что только чудо можетъ спасти моего мальчика… Меня мучитъ ужасное раскаяніе. Я боюсь, что сама виновата въ томъ несчастьѣ, которое на меня обрушилось. Я виновата въ болѣзни и смерти моего ребенка; я жестоко наказана за то, что когда-то приказала ему лгать и настаивала на этой лжи, чтобы отвлечь отъ себя непріятности, а другой человѣкъ въ это время терпѣлъ жестокія муки… Ахъ, я не въ силахъ долѣе бороться… душа моя разрывается отъ горя и отчаянія!
Маркъ слушалъ ея слова, изумленный, не смѣя еще догадываться объ ихъ сокровенномъ смыслѣ.
— Вы знаете, о комъ я говорю, господинъ Фроманъ, — о томъ несчастномъ учителѣ Симонѣ, котораго осудили за убійство маленькаго Зефирена… Вотъ скоро восемь лѣтъ, какъ онъ на каторгѣ, и вы часто мнѣ разсказывали о тѣхъ нечеловѣческихъ страданіяхъ, которыя онъ тамъ испытываетъ; я всякій разъ ужасно мучилась… Я порывалась сказать всю правду, облегчить свою совѣсть, покаяться въ своемъ поступкѣ, но у меня не хватало мужества: я думала только о своемъ спокойствіи, боялась причинить непріятности своему сыну… Какъ глупа я была! Я молчала ради его счастья, а теперь смерть разлучаетъ меня съ нимъ навѣки; я знаю, это — наказаніе за то, что я не сказала всей правды.
Она говорила точно въ припадкѣ безумія, изнемогая подъ бременемъ несчастья.
— Господинъ Фроманъ, я готова все вамъ сказать. Можетъ быть, еще не поздно, можетъ быть, судьба сжалится надо мною, если я исправлю свою ошибку… Вы помните о той прописи, которую разыскивали? На другой день послѣ злодѣйскаго преступленія Себастіанъ сказалъ вамъ, что видѣлъ точно такую пропись у своего кузена, который принесъ ее изъ школы братьевъ, несмотря на то, что имъ строго запрещалось уносить прописи домой. Но, послѣ того, какъ вы ушли, насъ такъ напугали, что моя невѣстка принудила моего сына сказать, что онъ ошибся. Много времени спустя мнѣ попалась на глаза эта пропись въ старой тетради, и вотъ тогда Себастіанъ, мучимый раскаяніемъ за свою ложь, признался вамъ во всемъ. Придя домой, онъ сказалъ мнѣ о своемъ признаніи, и я опять испугалась и солгала ему, сказавъ, что уничтожила пропись. Вотъ за этотъ-то грѣхъ я теперь наказана, потому что пропись цѣла: я не посмѣла ее уничтожить, — настолько у меня хватило честности… Вотъ, возьмите пропись, господинъ Фроманъ, — вотъ она! Избавьте меня отъ этой проклятой бумаги, которая принесла въ мой домъ несчастье и смерть.
Бѣдная женщина подбѣжала къ шкафу и вынула изъ-подъ груды бѣлья старую тетрадь Виктора, въ которой пропись лежала цѣлыхъ восемь лѣтъ. Марка взялъ ее, и рука его дрожала отъ волненія. Такъ вотъ онъ, этотъ документъ, который онъ считалъ уничтоженнымъ; вотъ она — улика, столь долго разыскиваемая! Онъ держалъ въ рукѣ точно такой же листъ прописей, какой былъ предъявленъ суду, со словами: «Любите ближняго, какъ самого себя»; на поляхъ прописи былъ неясный штемпель, который эксперты приняли за иниціалы Симона; нельзя было сомнѣваться въ томъ, что эта пропись принадлежала школѣ братьевъ, потому что она была списана рукою Виктора въ его тетради. Но внезапно Маркъ вздрогнулъ: онъ увидалъ въ верхнемъ уголку, который былъ оторванъ у прописи, найденной въ комнатѣ Зефирена, отчетливый штемпель школы братьевъ, который они ставили на всѣ предметы, бывшіе въ обращеніи въ классѣ. Все дѣло освѣтилось внезапнымъ свѣтомъ; было ясно, что уголокъ этотъ былъ оторванъ нарочно, чтобы сбить съ толку правосудіе и навести на невѣрный слѣдъ.
Маркъ, потрясенный до глубины души, схватилъ обѣ руки госпожи Александръ и горячо ихъ пожалъ.
— Вы совершили великій и благородный поступокъ! — воскликнулъ онъ. — Да смилуется надъ вами судьба и сохранитъ вамъ сына!
Въ эту минуту они замѣтили, что Себастіанъ, который со вчерашняго дня не приходилъ въ сознаніе, открылъ глаза и обратилъ свой взоръ на мать и на своего наставника. Онъ узналъ Марка, но бредъ еще не совсѣмъ покинулъ больного.
— Мосье Фроманъ! Какое чудное солнце! Я скоро встану, — не правда ли? — и вы возьмете меня въ школу, чтобы я помогалъ вамъ.
Мать бросилась его цѣловать внѣ себя отъ восторга.
— О, ты спасенъ, спасенъ, мое дорогое дитя! И никогда, никогда больше ни слова лжи не сорвется съ этихъ устъ. Надо быть честнымъ и справедливымъ.
Когда Маркъ вышелъ изъ комнаты, онъ встрѣтился съ другою вдовою, матерью Виктора, которая, услышавъ шумъ, поднялась наверхъ s слышала все, что тамъ говорилось. Она видѣла, какъ Маркъ положилъ въ карманъ своего пальто тетрадь Виктора съ прописью, и, молча проводивъ его по лѣстницѣ, вошла съ нимъ въ лавку.
