Общество сразу замѣтило внезапное исчезновеніе отца Крабо: слишкомъ хорошо была извѣстна всѣмъ его изящная внѣшность, его красивая фигура на прогулкахъ по аллеѣ Жафръ. Онъ пересталъ показываться на улицѣ, и въ этой потребности уединенія всѣ увидѣли лишнее доказательство хорошаго тона и глубокаго благочестія; друзья его отзывались о немъ съ благоговѣйнымъ умиленіемъ. Отецъ Филибенъ тоже скрылся; оставались лишь братъ Фульгентій и Горгій. Первый попрежнему ставилъ всѣхъ въ неловкое положеніе своими необдуманными выходками и неудачными поступками, такъ что вскорѣ между клерикалами стали распространяться тревожные слухи; по всей вѣроятности, изъ Вальмари былъ полученъ приказъ ради общаго блага пожертвовать этимъ братомъ. Но настоящимъ героемъ былъ несомнѣнно братъ Горгій; къ обвиненію онъ относился съ удивительнымъ нахальствомъ. Вечеромъ того же самаго дня, какъ было опубликовано обличительное письмо Давида, онъ поспѣшилъ въ редакцію «Маленькаго Бомонца» для возраженій; онъ поносилъ евреевъ, выдумывалъ небылицы, облекалъ правду геніальною ложью, которая могла сбить съ толку даже самыя умныя головы; онъ язвительно замѣтилъ, что, вѣроятно, у всѣхъ преподавателей есть привычка расхаживать по улицамъ съ прописями въ карманахъ; онъ отрицалъ все: и подлинность подписи, и подлинность штемпеля, объясняя, что Симонъ, поддѣлавъ его подпись, очень свободно могъ раздобыть и штемпель школы, а не то такъ поддѣлать и его. Это была гнусная ложь; тѣмъ не менѣе онъ повторялъ ее такъ громко, съ такими рѣзкими жестами, что новой версіи повѣрили; она была принята оффиціально за истину. Съ той самой минуты «Маленькій Бомонецъ» безъ всякихъ колебаній призналъ исторію о фальшивой печати, какъ призналъ раньше фальшивую подпись, опять указывая на коварное, заранѣе обдуманное намѣреніе Симона свалить совершенное имъ преступленіе на уважаемаго монаха, чтобы только очернить церковь. И дерзкая выдумка подкупила жалкіе умы средняго класса, пріученные цѣлымъ рядомъ вѣковъ къ слѣпому повиновенію; братъ Горгій выросъ въ ихъ глазахъ въ такого же мученика вѣры, какъ отецъ Филибенъ. Лишь только онъ гдѣ-нибудь показывался, его привѣтствовали радостными криками, женщины цѣловали края его одежды, дѣти подходили подъ благословеніе; и у него хватало безстыдства и храбрости обращаться къ толпѣ съ воззваніями и выставлять себя напоказъ, словно онъ дѣйствительно сознавалъ себя народнымъ кумиромъ и былъ увѣренъ въ успѣхѣ. Но въ этой увѣренности свѣдующіе люди, которымъ была извѣстна вся правда, угадывали отчаянную муку несчастнаго, принужденнаго разыгрывать жалкую роль, несостоятельность которой онъ сознавалъ лучше другихъ; ясно было, что на сценѣ оставленъ одинъ актеръ, трагическая маріонетка, которую приводили въ движеніе невидимыя руки. Хотя отецъ Крабо и удалился со смиреніемъ въ свою холодную, убогую келью въ Вальмари, его черная тѣнь то и дѣло мелькала на сценѣ, и легко было догадаться, что его проворныя руки дергаютъ веревки, выводятъ на сцену кривлякъ, работаютъ для спасенія партіи.
Но, несмотря на самые рѣзкіе удары, несмотря на сопротивленіе всѣхъ реакціонныхъ силъ, дѣйствовавшихъ заодно, министръ юстиціи передалъ просьбу о пересмотрѣ дѣла, поданную ему Давидомъ отъ имени жены Симона и его дѣтей, кассаціонному суду. Это была первая побѣда истины, которая какъ будто удручила партію клерикаловъ. Но на слѣдующій же день битва разгорѣлась снова; весь кассаціонный судъ былъ втоптанъ въ грязь, его оскорбляли, обвиняли въ продажности. «Маленькій Бомонецъ» точно опредѣлялъ суммы, полученныя отъ евреевъ, поносилъ предсѣдателя суда, главнаго прокурора и всѣхъ остальныхъ членовъ, разсказывая про нихъ возмутительныя подробности, изощряясь во всевозможной лжи. Въ продолженіе двухъ мѣсяцевъ, пока длилось слѣдствіе, грязь лилась рѣкою; неправда, обманъ, даже преступленія были пущены въ ходъ, чтобы только остановить неумолимое правосудіе. Наконецъ, послѣ интересныхъ судебныхъ преній, во время которыхъ нѣкоторые судьи проявили изумительную ясность сужденій и блестящій примѣръ безпристрастности, приговоръ былъ постановленъ, и какъ ни очевиденъ былъ исходъ дѣла съ самаго начала, приговоръ всетаки ошеломилъ всѣхъ, какъ громовой ударъ. Судъ призналъ просьбу о пересмотрѣ законной и объявилъ, что все слѣдствіе по этому дѣлу онъ беретъ на себя.
