Волненіе въ городѣ достигло своего апогея. На слѣдующій день послѣ нахожденія уголка среди бумагъ отца Филибена даже на самыхъ горячихъ защитниковъ клерикаловъ напали уныніе и отчаяніе. Казалось, что теперь дѣлу грозитъ полная неудача, и въ «Маленькомъ Бомонцѣ» появилась статья, строго осуждавшая поступокъ отца-іезуита. Но черезъ два дня партія снова пріободриласъ; та же самая газета ухитрилась возвести воровство и ложь отца Филибена въ святое дѣло; этотъ монахъ оказывался героемъ и мученикомъ. Къ статьѣ былъ приложенъ его портретъ съ сіяніемъ вокругъ головы, украшенный пальмовыми вѣтвями. О немъ вдругъ сложилась легенда: въ одномъ изъ заброшенныхъ монастырей, среди дремучихъ лѣсовъ, гдѣ-то далеко въ Апенинахъ, монахъ-затворникъ приноситъ себя въ жертву за грѣхи людей; онъ носитъ власяницу и проводитъ дни и ночи въ молитвѣ; въ городѣ появились листки, на которыхъ съ одной стороны находилось изображеніе колѣнопреклоненнаго монаха, а на другой — молитва, силою которой отпускались грѣхи. Раздавшійся голосъ обвиненія, направленный противъ брата Горгія, пробудилъ въ клерикалахъ рѣшимость къ отчаянной атакѣ; они были увѣрены, что побѣда еврея была бы равносильна паденію конгрегаціи, роковому удару, нанесенному прямо въ сердце ихъ партіи. Всѣ антисимонисты стали на ноги, еще болѣе ожесточенные, непримиримые. Снова началась въ округѣ та же борьба; и въ Мальбуа, и въ Бомонѣ населеніе рѣзко дѣлилось на людей свободомыслящихъ, приверженцевъ правды и справедливости, стремившихся къ развитію, и на сторонниковъ реакціи, почитателей застоя, которые умышленно поддерживали его, вѣрили въ карающую силу и старались спасти свѣтъ, прибѣгая къ оружію и клерикализму. Въ Мальбуа снова возникли ожесточенные споры между членами городского совѣта по поводу школьнаго учителя; ссоры происходили также между отдѣльными семьями; ученики Марка и воспитанники братьевъ, выходя на улицу, бросали другъ въ друга камнями на площади Революціи. Но болѣе всѣхъ было взволновано высшее общество Бомона; всѣ дѣйствующія лица перваго процесса испытывали невыразимую тревогу, и члены городского управленія, и судьи, и даже простые статисты этой драмы боялись, какъ бы при раскрытіи давно похороненнаго дѣла ихъ не поставили въ неловкое положеніе. Въ то время, какъ Сальванъ и Маркъ при каждой встрѣчѣ испытывали чувство радости, очень многіе проводили безсонныя ночи въ страхѣ, что ихъ скоро потребуютъ къ отвѣту призраки прошлаго. Выборы были уже не за горами, и политическіе дѣятели дрожали за участь своихъ кандидатуръ: радикалъ Лемарруа, бывшій мэръ, до сихъ поръ всегда спокойный за свою кандидатуру, съ ужасомъ смотрѣлъ на возрастающую популярность Дельбо; любезный Марсильи, выжидавшій все время случая для своей побѣды, терялъ почву и не зналъ, какой стороны ему держаться; депутаты и сенаторы-реакціонеры, во главѣ со свирѣпымъ Гекторомъ де-Сангльбефомъ, готовились къ отчаянному сопротивленію, чувствуя, что надвигающаяся гроза можетъ ихъ уничтожить. Не меньшее безпокойство замѣчалось и въ административныхъ учрежденіяхъ, и въ университетѣ: префектъ Энбизъ жаловался на невозможность потушить дѣло; ректоръ Форбъ срывалъ свой гнѣвъ на инспекторѣ академіи Де-Баразерѣ, который одинъ среди всеобщаго волненія сохранялъ спокойствіе и веселость, въ то время, какъ директоръ Депеннилье съ такимъ же азартомъ сносился съ клерикалами, съ какимъ люди бросаются въ воду, а инспекторъ Морезенъ, испуганный ходомъ событій, готовъ былъ сдѣлаться даже франкмассономъ. Но гдѣ было настоящее смятеніе, такъ это въ судебномъ мірѣ: развѣ пересмотръ стараго процесса нельзя было назвать новымъ процессомъ противъ прежнихъ судей, и если дѣло дѣйствительно пересмотрятъ, сколько опасныхъ разоблаченій предстояло для нихъ! Судебный слѣдователь Дэ, человѣкъ честный, но вѣчно преслѣдуемый неудачею, до сихъ поръ испытывавшій угрызенія совѣсти, за то, что покривилъ душою въ угоду честолюбію своей жены, отправлялся въ зданіе суда мрачный и безмолвный. Въ противоположность ему, бойкій прокуроръ республики Рауль де-ла-Биссоньеръ приходилъ въ судъ въ самомъ хорошемъ настроеніи духа; но за этою изумительною веселостью чувствовалось мучительное желаніе скрыть отъ постороннихъ свою внутреннюю тревогу. Что же касается предсѣдателя Граньона, болѣе другихъ замѣшаннаго въ этомъ дѣлѣ, то онъ какъ-то вдругъ состарѣлся: лицо его опухло и приняло тулое выраженіе; спина согнулась точно отъ какой-то невидимой тяжести; походка его стала вялой; когда онъ чувствовалъ на себѣ чей-либо взоръ, онъ выпрямлялся и бросалъ косые взгляды. Жены всѣхъ этихъ господъ снова принялись устраивать изъ своихъ салоновъ разсадники интригъ, всевозможныхъ сдѣлокъ, самой ярой пропаганды. Отъ буржуазныхъ семей безуміе передавалось прислугѣ, отъ прислуги — торговцамъ, отъ торговцевъ — рабочимъ; оно заражало все населеніе и въ бѣшеномъ вихрѣ увлекало всѣхъ и все.
