Внезапно въ городѣ распространилась невѣроятная новость, которая не на шутку взволновала всѣ умы. Адвокатъ Дельбо успѣлъ съѣздить въ Парижъ я получить аудіенцію у министровъ, обращая ихъ вниманіе на пропись, полученную отъ г-жи Миломъ; неизвѣстно, какое вліятельное лицо пришло ему на помощь, но только въ концѣ концовъ онъ добился того, что въ Вальмари, у отца Филибена, былъ произведенъ обыскъ. Но удивительнѣе всего былъ результатъ обыска. Полицейскій комиссаръ нагрянулъ совершенно неожиданно; онъ началъ безцеремонно рыться въ многочисленныхъ бумагахъ отца Филибена и во второй же связкѣ нашелъ пожелтѣвшій отъ времени конвертъ, въ которомъ бережно хранился оторванный десять лѣтъ назадъ уголокъ прописи. Не признать его было невозможно: уголокъ точь-въ-точь подходилъ къ оторванному краю прописи, поднятой возлѣ жертвы. Говорили, что отецъ Крабо, совершенно растерявшійся отъ такого открытія, немедленно спросилъ отца Филибена, откуда взялся у него этотъ уголокъ, и тотъ во всемъ ему признался. Онъ объяснилъ свой поступокъ совершенно инстинктивнымъ порывомъ: при видѣ на прописи штемпеля школы братьевъ его охватило такое безпокойство, что онъ не успѣлъ хорошенько обдумать, какъ уже оторвалъ уголокъ. и если онъ потомъ не сказалъ о своемъ поступкѣ, то лишь до причинѣ глубокаго убѣжденія въ виновности Симона, который умышленно оставилъ напоказъ эту подложную пропись, желая тѣмъ самымъ повредить церкви. Такимъ образомъ отецъ Филибенъ могъ гордиться своимъ поступкомъ: его порывъ и затѣмъ это молчаніе говорили объ его мужествѣ; онъ ставилъ церковь выше людского суда. Будь онъ зауряднымъ соучастникомъ преступленія, неужели онъ не уничтожилъ бы этого уголка? И если онъ сохранилъ его, то неужели не очевидно его желаніе возстановить всю правду, когда настанетъ время? На самомъ дѣлѣ многіе видѣли въ такой неосторожности доказательство его страсти къ собиранію всевозможныхъ документовъ, а, можетъ быть, и умыселъ удержать въ своихъ рукахъ оружіе для самозащиты. Говорили, что отецъ Крабо, уничтожавшій всѣ бумаги до получаемыхъ визитныхъ карточекъ включительно, былъ внѣ себя отъ этой глупой привычки сохранять всевозможныя бумажки, листки и записки. Нѣкоторые шли еще дальше и повторяли первый крикъ негодованія, вырвавшійся у отца Крабо: «Какъ! Я приказалъ ему сжечь рѣшительно все, а онъ вотъ что оставилъ!» Впрочемъ, на слѣдующій же день послѣ вечерняго обыска отецъ Филибенъ, который еще ни разу не попадалъ подъ арестъ, исчезъ. На вопросы благочестивыхъ горожанъ, освѣдомлявшихся о дальнѣйшей судьбѣ отца Филибена, имъ было отвѣчено, что отецъ Пуарье, благочинный Бомона, рѣшилъ отправить его въ одинъ изъ монастырей Италіи, гдѣ онъ и остался, навѣки отрѣшенный отъ міра.
Пересмотръ дѣла Симона казался теперь неизбѣжнымъ. Дельбо торжествовалъ; онъ тотчасъ же пригласилъ къ себѣ Давида и Марка, чтобы обсудить вмѣстѣ характеръ прошенія, которое надо было послать министру юстиціи. Дельбо не ошибся въ своемъ предположеніи, что оторванный уголокъ съ печатью школы братьевъ не уничтоженъ; его же стараніями была вызвала эта находка — новое доказательство оправданія, совершенно достаточное для кассированія рѣшенія бомонскаго суда. Онъ находилъ, что въ данный моментъ можно удовольствоваться даже однимъ этимъ доказательствомъ, не останавливаясь на противозаконномъ сообщеніи предсѣдателя Граньона присяжнымъ, еще не вполнѣ доказанномъ, но которое несомнѣнно разъяснится во время процесса. Ему казалось, что вѣрнѣе всего было бы начать съ брата Горгія; правда обнаруживалась, показаніе экспертовъ уничтожалось, неопровержимая истина выступала наружу; а возстановленіе всей прописи со штемпелемъ и съ подписью брата давало возможность обвинить отца Филибена, какъ соучастника въ преступленіи, за его укрывательство и обманъ. Давидъ и Маркъ ушли отъ Дельбо, твердо рѣшившись начатъ дѣло. На слѣдующій же день Давидъ написалъ министру письмо, въ которомъ онъ обвинялъ брата Горгія въ насиліи и убійствѣ Зефирена — преступленіе, изъ-за котораго братъ его уже десять лѣтъ отбываетъ наказаніе.
