Въ этотъ вечеръ Маркъ, по окончаніи занятій въ школѣ, расхаживалъ одинъ по своему садику. Нѣжныя весеннія сумерки спускались на землю. Луизы еще не было дома: мадемуазель Мазелинъ оставляла ее иногда у себя, какъ одну изъ любимыхъ ученицъ. Женевьева тотчасъ же послѣ завтрака ушла къ своей бабушкѣ, гдѣ она теперь проводила цѣлые дни. Какъ ни благоухала сирень въ тепломъ вечернемъ воздухѣ, Маркъ не въ силахъ былъ разогнать своихъ черныхъ думъ о разрушенной семейной жизни. Онъ настоялъ на своемъ и не позволилъ дочери ходить на исповѣдь; Луиза перестала даже брать уроки катехизиса, такъ какъ кюрэ не пожелалъ наставлять ее въ вѣрѣ, если она отказывается отъ исповѣди. Но ему приходилось утромъ и вечеромъ воевать со своею женою, которая сходила съ ума отъ мысли, что Луиза обречена проклятію; она чувствовала себя виновной, что у нея нѣтъ достаточно энергіи, чтобы склонить дочь къ подчиненію своей волѣ. Она припоминала свою конфирмацію, лучшій день ея жизни, — вся въ бѣломъ, кругомъ ѳиміамъ, зажженныя свѣчи; она избираетъ кроткаго Іисуса своимъ небеснымъ женихомъ и приноситъ ему клятву въ вѣчной любви. Неужели дочь ея будетъ лишена такого блаженства, словно падшая, похожая на звѣря, у котораго нѣтъ религіи? И она пользовалась малѣйшимъ случаемъ, чтобы вырвать у мужа согласіе, превращая домашній очагъ въ поле битвы: самыя ничтожныя причины порождали безконечные споры.
Ночь, полная нѣги, медленно спускалась на землю. Маркъ чувствовалъ страшную истому и изумлялся, какъ можетъ онъ — одинъ изъ троихъ — отстаивать свои взгляды съ такимъ жестокимъ мужествомъ. Ему вспоминалась вся его прежняя вѣротерпимость: вѣдь допустилъ же онъ крещеніе своей дочери, — отчего бы и теперь не разрѣшить ей приготовиться къ конфирмаціи? Тѣ объясненія, которыя приводила его жена, объясненія, передъ которыми онъ долгое время преклонялся, не были лишены нѣкоторой силы: уваженіе свободы личности, права матери, требованія совѣсти. Въ семьѣ мать неизбѣжно является воспитательницей и наставницей, въ особенности когда дѣло касается воспитанія дочерей. Если же онъ не обращалъ никакого вниманія на ея взгляды, поступалъ наперекоръ ея задушевнымъ желаніямъ, то, значитъ, онъ самъ желалъ разрушить семью. Внутренняя связь была порвана, семейное счастіе уничтожено, родители и ребенокъ находились во взаимной враждѣ, и семья, гдѣ прежде царили миръ и согласіе, испытывала теперь страшныя муки. Охваченный такими мрачными думами, онъ бродилъ по узенькимъ дорожкамъ сада, спрашивая самого себя, на какую уступку онъ можетъ еще согласиться, чтобы вернуть хотя долю счастья и покоя.
Марка сильно угнетала мысль — не онъ ли самъ виноватъ въ томъ ужасномъ несчастіи, которое на него обрушилось? Ему уже не разъ приходило на умъ, что на его отвѣтственности лежитъ великій грѣхъ: почему онъ не принялся съ самаго начала своей семейной жизни за нравственное перевоспитаніе Женевьевы, почему онъ всѣми силами не пытался внушить ей свои принципы и взгляды. Въ первое время послѣ брака Женевьева ему принадлежала вся: она отдавалась ему съ полнымъ довѣріемъ, готовая не только на тѣлесный, но и на духовный союзъ. Въ то время онъ имѣлъ возможность вырвать эту женщину изъ рукъ іезуитовъ и освободить этого взрослаго ребенка отъ вѣчнаго страха передъ мученіями ада; онъ могъ сдѣлать изъ нея человѣка сознательной мысли, настоящей подругой свободнаго дѣятеля, способной познать истину и справедливость. При первыхъ происшедшихъ между ними недоразумѣніяхъ у Женевьевы вырвался вполнѣ справедливый упрекъ: «Ты самъ виноватъ въ томъ, что наши взгляды расходятся. Ты долженъ былъ просвѣтить меня. Я была воспитана въ извѣстныхъ принципахъ; все несчастье въ томъ, что ты не сумѣлъ внушить мнѣ иныхъ воззрѣній». Теперь наступила пора, когда Женевьева уклонялась отъ воздѣйствій на нее и находила убѣжище въ своей непоколебимой вѣрѣ, которой гордилась. Марку оставалось лишь упрекать себя, что онъ пропустилъ удобный случай, и горько раскаиваться въ своемъ ослѣпленіи влюбленнаго поклонника, который умѣлъ лишь восхищаться любимой женщиной, не пытаясь проникнуть въ глубину ея духовнаго міра; такъ прошла чудная весенняя пора ихъ любви, безъ малѣйшей попытки просвѣтить ту, которую онъ выбралъ себѣ въ подруги. Въ то время онъ самъ еще примирялся со многими компромиссами, не выступалъ еще рѣшительнымъ защитникомъ истины и, увѣренный въ любви Женевьевы, разсчитывалъ на то, что сумѣетъ удержать ее въ своей власти. Всѣ переживаемыя имъ въ настоящую минуту страданія происходили отъ излишней гордости и самонадѣянности мужчины, ослѣпленнаго любовью, которая заглушала въ немъ проницательнаго мыслителя.
