И учитель, и учительница, оба скромные труженики на пользу будущаго общества, забывали порою, что вмѣстѣ съ ними сидитъ большой тринадцатилѣтній ребенокъ, который слушаетъ ихъ съ большимъ вниманіемъ. До сихъ поръ Маркъ воздерживался отъ какихъ бы то ни было прямыхъ поученій дочери. Онъ довольствовался тѣмъ, что она видѣла въ немъ живой примѣръ доброты, искренности и справедливости, и зналъ, что она его обожала. А дѣвочка тѣмъ временемъ понемногу развивалась, хотя еще и не осмѣливалась вмѣшиваться въ разговоры отца и мадемуазель Мазелинъ. Она несомнѣнно извлекала изъ этихъ бесѣдъ пользу; по лицу ея нельзя было догадаться, что она понимала ихъ, — выраженіе, которое постоянно наблюдается у дѣтей, когда взрослые въ ихъ присутствіи говорятъ о вещахъ, недоступныхъ дѣтскому пониманію. Глаза ея бывали всегда широко раскрыты, губы плотно сжаты, только въ углахъ рта замѣчалась легкая дрожь; умъ ея работалъ; въ своей маленькой головкѣ она отводила мѣсто всѣмъ идеямъ этихъ двухъ людей, которыхъ она, наряду съ матерью, любила больше всего на свѣтѣ. Однажды вечеромъ послѣ такой бесѣды у нея вырвалось замѣчаніе, которое ясно доказало, что она понимаетъ все, о чемъ говорили.
— Если я выйду замужъ, у моего мужа должны быть непремѣнно такія же убѣжденія, какъ у папы, чтобы мы могли понимать другъ друга и разсуждать. О, если мы будемъ одинаково думать, все пойдетъ отлично!
Подобный способъ разрѣшенія трудной задачи немало позабавилъ мадемуазель Мазелинъ, но Маркъ былъ растроганъ: онъ почувствовалъ, что въ его дочери зарождается любовь къ истинѣ, зрѣетъ ясный, твердый умъ. Разумѣется, въ періодъ развитія дѣвочки очень мудрено предугадать, какой человѣкъ изъ нея выйдетъ, каковы будутъ ея взгляды и поступки. Но отцу казалось, что она непремѣнно будетъ разумной, свободной отъ многихъ предразсудковъ. Эта мысль вселяла въ него бодрость, какъ будто онъ видѣлъ въ дочери свою будущую помощницу, нѣжную посредницу, которая не только вернетъ къ семейному очагу мать, но сумѣетъ также скрѣпить порванныя узы.
Однако, вѣсти, приносимыя каждый разъ Луизой изъ домика на площади Капуциновъ, становились все болѣе печальными. По мѣрѣ того, какъ приближалось время родовъ, Женевьева становилась угрюмѣе и раздражительнѣе; она сдѣлалась до того нервна и сурова, что порою отталкивала дочь, когда той хотѣлось приласкаться къ матери. Обмороки ея не прекращались; казалось, что она нарочно ищетъ забвенія въ религіозномъ экстазѣ, подобно нѣкоторымъ больнымъ, которые, обманувшись въ дѣйствительности лекарства для уничтоженія боли, удваиваютъ дозу и обращаютъ цѣлебное средство въ отраву. Однажды вечеромъ, когда всѣ сидѣли въ крохотномъ садикѣ, полномъ цвѣтовъ, вѣсти, принесенныя Луизой, до того встревожили мадемуазель Мазелинъ, что она рѣшилась предложить Марку слѣдующее:
— Другъ мой, не хотите ли вы, чтобы я повидала вашу жену? Она всегда относилась ко мнѣ съ такимъ довѣріемъ и, можетъ быть, теперь послушается моего совѣта.
— Что же вы ей скажете, мой другъ?
— Я скажу ей, что ея настоящее мѣсто возлѣ васъ; скажу, что она любитъ васъ такъ же горячо, какъ прежде, и не знаетъ этого, не понимаетъ, въ чемъ ея несчастіе, ея горе; я скажу ей, что она избавится отъ своихъ мученій только въ тотъ день, когда принесетъ къ вамъ дорогого младенца.
У Марка даже слезы навернулись на глаза, до того его тронули слова учительницы. Но Луиза быстро замѣтила:
— О, нѣтъ, мадемуазель, не ходите къ мамѣ,- я вамъ этого не совѣтую!
— Почему, дорогая?
Дѣвочка вспыхнула; наступило неловкое молчаніе. Она не знала, что ей сказать: въ домикѣ на площади Капуциновъ говорили объ учительницѣ съ презрѣніемъ и ненавистью. Мадемуазель Мазелинъ поняла причину ея замѣшательства; давно привыкнувъ къ оскорбленіямъ, она тихо спросила:
— Развѣ твоя мама меня разлюбила? Или ты боишься, что она меня дурно приметъ?
— О, нѣтъ, мама вообще говоритъ очень мало, — созналась Луиза: — я боюсь за другихъ.
Маркъ, стараясь побѣдить свое волненіе, сказалъ:
— Луиза говоритъ правду, мой другъ: ваша попытка обошлась бы вамъ нелегко и, пожалуй, оказалась бы совершенно напрасной. Не подумайте, что я не сознаю вашей доброты: я отлично знаю, какъ вы великодушны.
Наступило долгое молчаніе. На небѣ не было ни облачка; голубая высь и розовый отблескъ заходящаго солнца навѣвали на душу покой. Распустившіеся гвоздики и левкои насыщали теплый воздухъ ароматомъ. Въ этотъ вечеръ никто больше не проронилъ ни слова; всѣ были очарованы дивнымъ концомъ прекраснаго дня.
