Затѣмъ она вышла, громко хлопнувъ дверью. Въ полутемной комнатѣ осталась лишь умирающая, окруженная нѣжною лаской дочери и внучки. Онѣ втроемъ еще долго плакали тихими слезами, прижавшись другъ къ дружкѣ, и въ ихъ общей скорби заключалось много утѣшительной отрады.
Два дня спустя госпожа Бертеро скончалась, исполнивъ всѣ послѣдніе обряды согласно требованіямъ католической церкви. Во время похоронъ всѣмъ бросалась въ глаза суровая фигура госпожи Дюпаркъ, облеченная въ глубокій трауръ. Ее сопровождала одна Луиза: Женевьева испытала за послѣднее время такое нервное потрясеніе, что лежала больная, ничего не видя и не слыша, что творилось вокругъ нея. Она провела такимъ образомъ нѣсколько дней, не поднимая головы съ подушекъ и повернувшись лицомъ къ стѣнѣ; она ни съ кѣмъ не говорила ни слова, даже съ дочерью. Иногда она громко стонала и плакала и вся содрогалась отъ сильныхъ душевныхъ мукъ. Когда бабушка поднималась къ ней въ комнату и принималась ее отчитывать, доказывая ей необходимость смягчить Божій гнѣвъ, Женевьева еще громче рыдала, и наконецъ съ нею стали дѣлаться сильные нервные припадки. Тогда Луиза, рѣшивъ избавитъ свою мать отъ такихъ напрасныхъ страданій, лишь обострявшихъ тотъ мучительный кризисъ, который она переживала, заперла на ключъ дверь ея комнаты и сидѣла около нея, какъ вѣрный стражъ, не впуская къ ней ни единой души.
На четвертый день послѣ похоронъ произошла развязка всего, что переживалось за эти дни. Одной только Пелажи удавалось проникнуть въ комнату больной, подъ предлогомъ помочь молодой дѣвушкѣ въ уборкѣ. Ей было теперь уже подъ шестьдесятъ лѣтъ; она до того исхудала, что казалась высохшей муміей; но лицо ея, съ острымъ носомъ, было попрежнему сурово и какъ бы вѣчно чѣмъ-то недовольно. Она давно всѣмъ надоѣла своей нескончаемой воркотней, и даже старухѣ Дюпаркъ нерѣдко приходилось выслушивать отъ нея дерзости; всякую новую служанку, которую приглашали ей въ помощь, она очень скоро спроваживала изъ дому. Но госпожа Дюпаркъ не могла съ нею разстаться, несмотря на ея недостатки, потому что привыкла имѣть подъ рукою эту вѣрную рабу, которой могла помыкать, неограниченно проявляя свои деспотическія наклонности. Она сдѣлала изъ нее своего шпіона, исполнительницу самыхъ низменныхъ проявленій своей воли и взамѣнъ должна была выносить вспышки ея сквернаго характера, которыя еще усиливали атмосферу мрачной злобности, царившей въ этомъ домѣ.
На утро четвертаго дня, вскорѣ послѣ утренняго кофе, Пелажи прибѣжала къ своей госпожѣ и доложила ей съ растеряннымъ видомъ:
— Вамъ извѣстно, что происходитъ на верху?.. Онѣ укладываютъ свои вещи.
— Мать и дочь?
— Да, сударыня! Онѣ вовсе и не скрываются. Барышня выноситъ бѣлье изъ своей комнаты цѣлыми стопами… Вы можете туда пройти: дверь открыта настежь.
Госпожа Дюпаркъ не отвѣтила ни слова; она поднялась по лѣстницѣ, похолодѣвъ отъ волненія. Въ комнатѣ Женевьевы она застала мать и дочь, которыя дѣятельно укладывали два большихъ чемодана; маленькій Климентъ, которому было уже шесть лѣтъ, послушно сидѣлъ на стулѣ и смотрѣлъ на то, что дѣлали мать и сестра. Увидѣвъ вошедшую старуху, онѣ слегка оглянулись и продолжали свое дѣло.
Послѣ нѣкотораго молчанія госпожа Дюпаркъ спросила холоднымъ и рѣзкимъ тономъ, не выдавъ ничѣмъ своего волненія:
— Тебѣ сегодня лучше, Женевьева?
— Да, бабушка. У меня еще не совсѣмъ прошла лихорадка, но я никогда не выздоровѣю, если останусь въ этомъ домѣ.
— И ты рѣшила поѣхать куда-нибудь? Куда же?
Женевьева поглядѣла на старуху и проговорила дрогнувшимъ голосомъ:
— Туда, куда я обѣщала своей покойной матери. Вотъ уже четвертый день, какъ въ моей душѣ происходитъ борьба и я чуть не умираю.
Наступило молчаніе.
— Твое обѣщаніе, какъ мнѣ казалось, было условно и вызвано болѣзненнымъ состояніемъ твоей матери: ты не хотѣла огорчить ее отказомъ… Неужели ты хочешь вернуться къ этому отвратительному человѣку'?!. Признаюсь, я не ожидала, чтобы у тебя было такъ мало гордости.
— Гордость! Еслибы не гордость, я бы давно бѣжала отсюда… У меня было столько гордости, что я плакала ночи напролетъ, не желая сознаться въ своей ошибкѣ… А теперь я поняла все безсмысліе этой гордости, и мученія, которыя я переживала, сдѣлались нестерпимыми.
— Несчастная! Ни молитва, ни покаяніе не могли избавить тебя отъ яда, — онъ вновь овладѣлъ тобою и доведетъ тебя до погибели, если ты впадешь въ прежній грѣхъ.
— О какомъ ядѣ ты говоришь, бабушка? Мой мужъ меня любитъ; и я тоже, несмотря на всѣ старанія, не могу исторгнуть изъ своего сердца любовь къ нему — я все также люблю его: ты эту любовь называешь ядомъ?.. Я боролась пять лѣтъ, я хотѣла себя всецѣло посвятить Богу, — почему же Богъ не далъ мнѣ успокоенія и не заполнилъ той страшной пустоты, которая образовалась въ моей душѣ? Религія не дала удовлетворенія моему стремленію къ счастью, не усыпила во мнѣ чувства жены и матери; и вотъ я возвращаюсь къ этому счастью, возвращаюсь къ ласкамъ обожаемаго супруга и бросаю все то, что было полно лжи и лицемѣрія.
