— Ты кощунствуешь, дочь моя, и ты понесешь достойное наказаніе за свой грѣхъ. Ты потеряла вѣру, выступила на путь отрицанія и безвозвратной погибели.
— Да, это правда. За послѣдніе дни вѣра умирала во мнѣ. Я не смѣла признаться себѣ въ этомъ, но среди переживаемой горечи разочарованія мои дѣтскія идеальныя вѣрованія испарялись, какъ дымъ. Когда я пришла сюда, то во мнѣ ожили воспоминанія объ юношескихъ мистическихъ, туманныхъ мечтахъ; я хотѣла отдаться Іисусу, среди пѣснопѣній и благоуханія цвѣтовъ; но моя душа и все мое существо не удовлетворялись этимъ культомъ, и прежнія мечты разлетались въ прахъ. Да, теперь я вижу ясно, что во мнѣ былъ ядъ, ядъ невѣрнаго, пагубнаго воспитанія; онъ заставилъ меня вернуться сюда и пережить ужасныя страданія! Удастся ли мнѣ вполнѣ выздоровѣть? Я не знаю, — я чувствую еще большую слабость!
Госпожа Дюпаркъ старалась сдержать свое негодованіе, понимая, что всякая рѣзкая выходка ускоритъ полный разрывъ между нею и этими двумя женщинами, единственными отпрысками ея рода; мальчикъ сидѣлъ на стулѣ и слушалъ, не понимая. Старуха рѣшила сдѣлать еще попытку, обратившись на этотъ разъ къ Луизѣ:
— Тебя, мое милое дитя, мнѣ особенно жаль; я просто дрожу при мысли о томъ грѣхѣ, въ которомъ ты погрязла, отказываясь конфирмоваться!
Молодая дѣвушка осторожно отвѣтила:
— Зачѣмъ говорить объ этомъ, бабушка! Ты знаешь, что я обѣщала отцу дождаться совершеннолѣтія; когда мнѣ минетъ двадцать лѣтъ, тогда я посовѣтуюсь со своею совѣстью и рѣшу, какъ мнѣ поступить.
— Несчастная! Но вѣдь ты собираешься вернуться къ этому ужасному человѣку, погубившему васъ обѣихъ, и твое рѣшеніе для меня и теперь не подлежитъ сомнѣнію; ты будешь влачить свое существованіе, какъ животное, какъ жалкая тварь!
И мать, и дочь ничего ей не отвѣтили, не желая поднимать ненужнаго и мучительнаго спора, и, молча, продолжали укладывать свои вещи. Тогда старуха попыталась высказать еще одно свое желаніе.
— Я вижу, что вы обѣ рѣшили покинуть мой домъ, — такъ оставьте мнѣ по крайней мѣрѣ этого мальчика, оставьте здѣсь Климента. Пусть онъ явится искупленіемъ вашего безумія; я воспитаю его, какъ служителя Божія, сдѣлаю изъ него священника и вмѣстѣ съ нимъ буду молиться о спасеніи вашихъ душъ и умолять Бога, чтобы Онъ не слишкомъ жестоко покаралъ васъ въ день страшнаго суда.
Услышавъ такія слова, Женевьева вскочила на ноги и отвѣтила съ невольнымъ испугомъ:
— Оставить вамъ Климента! Но вѣдь онъ — одна изъ главныхъ причинъ, почему я покидаю этотъ домъ. Я не знаю, какъ его воспитывать, и хочу отдать его отцу, чтобы вмѣстѣ съ нимъ попытаться сдѣлать изъ него человѣка… Нѣтъ, нѣтъ, я его беру съ собой!
Тогда Луиза подошла къ бабушкѣ и, стараясь ее успокоить, сказала ей съ нѣжною почтительностью:
— Бабушка, не говори, что ты остаешься одна. Мы не покинемъ тебя, мы будемъ навѣщать тебя часто, каждый день, если ты позволишь. И мы докажемъ тебѣ свою любовь, постараемся всячески тебя утѣшить вниманіемъ и лаской.
Но госпожа Дюпаркъ уже не могла долѣе сдерживать свой гнѣвъ; онъ помимо ея воли вырвался потокомъ оскорбительныхъ словъ.
— Довольно! Замолчите! Я не хочу васъ слушать! Скорѣе, скорѣе собирайте свои вещи — и вонъ изъ моего дома! Убирайтесь всѣ трое, — я прогоняю васъ! Идите къ своему проклятому извергу, къ негодному разбойнику, который оскорбилъ служителей Бога, чтобы спасти своего грязнаго жида, дважды осужденнаго!
— Симонъ невиненъ! — воскликнула Женевьева, возмущенная послѣдними словами старухи, — а тѣ, кто его осудилъ, — лжецы и обманщики.
— Да, да, я знаю, что это дѣло погубило тебя и разъединило насъ. Если ты вѣришь въ невинность этого жида, ты не можешь больше вѣрить въ Бога. Твоя безмозглая справедливость отрицаетъ справедливость божескую… Поэтому между нами все кончено! Ступай вонъ со своими дѣтьми! Пусть ваше присутствіе не оскверняетъ долѣе этого дома, не подвергаетъ его долѣе божескому гнѣву! Вы — единственная причина всѣхъ постигшихъ его несчастій. Никогда не смѣйте переступать моего порога, — я прогоняю васъ; слышите, — про-го-ня-ю на-всегда. Никогда не пытайтесь постучаться въ дверь этого дома: она останется для васъ закрытою. У меня нѣтъ болѣе дѣтей — я одна на всемъ свѣтѣ! Я буду жить и умру одинокой!
И эта старая, восьмидесятилѣтняя, женщина выпрямилась во весь свой высокій ростъ, и вся ея фигура дышала несокрушимой энергіею. Она проклинала, она грозила и наказывала, какъ тотъ жестокій Богъ, которому поклонялась. Безжалостная и непоколебимая, спустилась она по лѣстницѣ, заперлась въ своей комнатѣ и тамъ дожидалась, пока ея дѣти, плоть ея плоти, навсегда покинутъ ея домъ.
Какъ разъ въ этотъ день Марка навѣстилъ Сальванъ и засталъ его въ большомъ классѣ, освѣщеннаго яркими лучами сентябрьскаго солнца. Занятія въ школѣ должны были начаться черезъ десять дней; хотя Маркъ ждалъ съ минуты на минуту своей отставки, онъ все же внимательно пересматривалъ тетрадки и приводилъ въ порядокъ планъ занятій для предстоящаго учебнаго года. Увидѣвъ своего друга, озабоченнаго, несмотря на привѣтливую улыбку, онъ сейчасъ же понялъ.
