Госпожа Дюпаркъ пыталась было ее остановить въ самомъ началѣ ея рѣчи, но не смогла этого сдѣлать, пораженная торжественностью этой минуты, тронутая невольно послѣднимъ, предсмертнымъ крикомъ жертвы, въ душѣ которой, послѣ столькихъ лѣтъ рабской покорности, проснулось наконецъ живое чувство любви и справедливости; когда голосъ умирающей замолкъ, наступила минута томительнаго ожиданія; четыре женскихъ поколѣнія смотрѣли другъ на друга въ этой тѣсной комнаткѣ, среди надвигающихся сумерекъ печальнаго осенняго дня. Всѣ четыре женскія фигуры имѣли между собою общее семейное сходство: онѣ были высокаго роста, стройныя, съ рѣзко очерченнымъ профилемъ. Но черты лица госпожи Дюпаркъ выражали всю суровость ея характера; глубокія морщины избороздили ея щеки, и вся ея фигура носила отпечатокъ ея узкаго ханжества и мертвенной нетерпимости; ей минуло уже семьдесятъ восемь лѣтъ; госпожѣ Бертеро было всего пятьдесятъ шесть лѣтъ; она была полнѣе, изящнѣе; ея блѣдное, печальное лицо носило слѣды извѣданнаго счастья, утрата котораго повергла ее въ безысходное горе. Рядомъ съ ними стояла Женевьева, дочь и внучка этихъ двухъ строгихъ женщинъ съ темными волосами и глазами; она унаслѣдовала отъ отца бѣлокурые волосы, веселый нравъ и очаровательную, страстную натуру; несмотря на свои тридцать семь лѣтъ, эта женщина все еще была обворожительна; ея дочери Луизѣ было почти восемнадцать лѣтъ; ея волосы были темные и отливали золотомъ, какъ волосы Марка; у нея былъ также высокій лобъ отца, его свѣтлые, страстные глаза, въ которыхъ горѣла любовь къ истинѣ. Постепенная эволюція замѣчалась и въ самомъ выраженіи лицъ: старуха Дюпаркъ всецѣло была рабой суевѣрнаго ханжества; и умъ, и тѣло ея были послушными орудіями въ рукахъ клерикаловъ; ея дочь сохранила внѣшнюю обрядность, но душа ея томилась и страдала, такъ какъ извѣдала земное блаженство; внyчка, несчастное, измученное существо, металась въ борьбѣ между завѣтами прошлаго, внушеннаго ей мистическимъ воспитаніемъ, и счастьемъ истинной любви супруги и матери; она должна была употребить невѣроятныя усилія, чтобы окончательно высвободиться отъ тираніи прошлаго; наконецъ, послѣднею стояла правнучка, уже освобожденная отъ властнаго деспотизма католическаго духовенства, воспитанная согласно законамъ природы, подъ яркими лучами солнца, счастливая и мужественная.
Госпожа Бертеро продолжала медленнымъ и тихимъ голосомъ:
— Слушай, Женевьева, не оставайся здѣсь ни одного дня, какъ только меня не станетъ… Мое несчастье началось съ той минуты, какъ я потеряла твоего отца. Онъ обожалъ меня, и единственные годы, которые стоитъ вспоминать, это тѣ, которые я провела съ нимъ, Я часто упрекала себя, что не сумѣла полнѣе насладиться ими, такъ какъ не знала имъ цѣны, и поняла утраченное блаженство, только когда очутилась здѣсь, вдовой, лишенной любви, оторванной отъ всего свѣта… Ахъ, какой ледяной холодъ встрѣтилъ меня въ этомъ домѣ! Я дрожала отъ мрака и могильной сырости и задыхалась здѣсь, благодаря своей глупой трусости, не смѣя даже открыть окно, чтобы подышать свѣжимъ воздухомъ…
Госпожа Дюпаркъ стояла неподвижно посреди комнаты и не рѣшалась прервать исповѣдь дочери. Это послѣднее горестное признаніе, однако, заставило ее выразить протестъ.
— Дочь моя, я не могу запретить тебѣ говорить, но, по-моему, гораздо лучше позвать отца Ѳеодосія, если ты чувствуешь потребность облегчить себѣ душу покаяніемъ… Если ты не рѣшила принадлежать всецѣло Богу, зачѣмъ же ты искала пріюта въ моемъ домѣ? Ты знала, что здѣсь ты найдешь одного лишь Бога.
— Я исповѣдывалась и не отойду въ вѣчность, не исполнивъ своего долга по отношенію къ Богу, — продолжала умирающая, — потому что я принадлежу Ему всецѣло… Я такъ страдала, потерявъ своего мужа, что никогда не раскаивалась въ томъ, что искала здѣсь пріюта. Куда бы я пошла… я была такъ предана религіи, что во мнѣ не могло зародиться желаніе искать счастья въ другомъ мѣстѣ. Я жила такъ, какъ должна была жить… Но я вижу страданія своей дочери, которая еще свободна, у которой живъ мужъ, любящій ее до обожанія, и я не хочу, чтобы она повторила мою горькую судьбу и погребла бы себя заживо въ этомъ мрачномъ убѣжищѣ, гдѣ я переживала свою медленную агонію. Ты слышишь меня, ты слышишь меня, моя дочь?
Она протянула свои блѣдныя, исхудалыя руки съ трогательною нѣжностью, и Женевьева, бросившись передъ нею на колѣни, была до того потрясена этимъ внезапнымъ проблескомъ любви на порогѣ смерти, что не могла удержать рыданій.
— Мама, мама, — бормотала она сквозь слезы, — не мучь себя ради меня. Ты надрываешь мою душу заботами обо мнѣ, когда мы всѣ здѣсь желаемъ одного — облегчить твои страданія и скрасить хоть немного твою жизнь, чтобы заставить тебя позабыть о своемъ горѣ.
Но госпожа Бертеро была охвачена все возрастающимъ волненіемъ. Она взяла голову Женевьевы въ свои дрожащія руки и заглянула ей глубоко въ глаза.
