Киваю ей, а сама не знаю, как успокоиться. Мне даже не страшно. И не неприятно. Мне больно, как будто меня предали. Как родители. Охватывает злость оттого, что я поверила. И ошиблась. А так хотелось думать, что то чувство безопасности, которое появляется рядом с Тенгером, — правдиво.
Несколько раз за лекцию пытаюсь снять браслет, но сколько бы я ни дёргала его, ничего не выходит. Демон бы побрал этого Тимонта!
Только от этого становится ещё противнее. Хотела бы я, чтобы он был неправ, и у меня оставалась хоть какая-то надежда, что Тенгер сочувствует мне. Но, похоже, он просто выполняет приказ императора, и я для него — всего лишь особо ценный Цветок, который надо всенепременно сохранить для этого жирного хрыча.
Метка под проклятым браслетом как будто начинает жечь. Рука так и тянется расцарапать её, соскоблить. Но я лишь сжимаю челюсти и натягиваю рукав пониже.
Когда наступает момент отработки плетений, я понимаю, что теорию всю пропустила, и понятия не имею, что мне делать. Естественно, лажаю невероятно. Хорошо, хоть оказываюсь в паре с Илли, которая терпеливо подсказывает мне и направляет.
Все вокруг старательно повторяют за преподавателем и пользуются своими записями. У кого-то лучше, у кого-то хуже, но у всех получается.
Тимонт пару раз бросает в мою сторону ехидные взгляды, мол «неудачница». И это раздражает ещё больше.
Настроение не благоприятствует чёткому созданию плетений, бусины на запястье будто становятся холоднее, а метка, наоборот, разогревается. Да что же это за ерунда такая!
Плетение распадается на куски прямо перед тем, как раздаётся звон, означающий конец урока. Запрокидываю голову и рычу про себя. Бесит. Как же меня всё бесит!
Илли пытается понять, что со мной и почему я так реагирую, но я только отмахиваюсь и спешу выйти в коридор. Завернув за угол, я прислоняюсь к стенке, касаюсь её затылком и закрываю глаза.
Прохладный камень приятно холодит и немного успокаивает. Но только до того момента, как над ухом раздается знакомый раздражающий голос.
— Убедилась, птичка, что тебя надёжно окольцевали? — усмехается Тимонт.
Открываю глаза и перевожу раздражённый взгляд на придурка.
— Я бы тоже злился, — пожимает плечами он. — Но тебе повезло. Я могу помочь тебе снять эту штуку, — указывает взглядом на мое запястье. — Не за просто так, конечно.
Его сальный взгляд вызывает брезгливость, а Тимонт ко всему прочему, ещё и тянет ко мне свои пальцы.
— Руку убери, а то лишишься этого столь нужного тебе в душе инструмента, Тимонт, — Саймон появляется, как обычно, будто из ниоткуда.
— И кто мне тут указ? Котик? — чуть оскалившись и обнажив клыки, говорит Тимонт. Тоже оборотень?
— Ты бы спрятал зубки, а то молочные, держатся плохо, — ухмыляется Саймон. — Инга, тебя ректор вызывает. Велел проводить.
Тимонт морщится и когда я иду следом за Саймоном, провожает взглядом прямо до поворота.
— Зачем я опять ректору? — хмуро спрашиваю я.
— Понятия не имею, — пожимает плечами кот. — Я придумал.
Я приоткрываю от неожиданности рот.
— Зачем?
— Погоди, а тебе нравилось общество этого напыщенного индюка? — он поднимает бровь. — Ну а нет, так айда на крышу.
Он тут же отодвигает одну из картин на стене, открывая проход. Я на миг замираю, а потом меня затаскивает в черноту сильная рука Саймона.
Надо будет запомнить этот проход. Мы оказываемся на другой крыше, но вид здесь намного лучше. Видно тренировочную площадку, за ней сад, а ещё дальше заколдованный лес. Опять сажусь на самый край крыши и свешиваю ноги. Тут хорошо. Тихо. Нет навязчивых взглядов и шепотков за спиной. Ветер, свобода и солнце, которое только-только перевалило за зенит.
— Держи, — Саймон протягивает мне мою шкатулку. Целую.
Беру её, пробегаюсь пальчиками по деревянному узору на крышке, открываю, закрываю. Чувствую запах дома и на сердце становится тоскливо.
— Саймон, зачем ты со мной носишься? Зачем я тебе? — глядя вдаль, спрашиваю я. — Ты же подставляешь себя, общаясь со мной.
Жду, что он опять сморозит какую-то глупость или отшутится. Но Саймон сначала молчит, а потом, цыкнув, говорит:
— У меня была сестра. Старшая, — кидаю на него взгляд, замечая, как оборотень слегка морщится и смотрит прямо перед собой, но будто ничего не видит. — Наивная, милая. Её все любили. Но у неё были необычные пепельно-белые волосы и пронзительно-голубые глаза. Я до сих пор помню момент, когда они пришли за ней.
— Тенгер? — стиснув зубы скорее утверждаю, чем спрашиваю.
— Нет, это было ещё до него. Тогда девушек просто собирали в кареты. Резные такие, в стенках узорчатые прорези, крепкие. Выглядят красиво и дорого, но на деле один хрен с решётками и свозили сюда как вещи, — качает головой Саймон. — Тенгер многое поменял к лучшему.
Так это мне ещё повезло? Мне, помнится, даже платочек предложили.
— Но вот тогда… К нам домой пришли. Провели ритуал, как я потом понял, совместимости, на запястье сестры появилась метка, и они забрали её, — кот сжимает кулаки, и я даже замечаю, как увеличиваются его клыки. — До сих пор в ушах стоит её плач.
