Раздражающее мерцание и вспышки света никак не прекращаются, но мои глаза настолько привыкают к этому, что я распознаю, откуда они исходят: люди, которых солдаты держат на расстоянии, создают огни своими руками или с помощью волшебных свечей, и всякий раз, вспыхивая, их свечи ярко освещают Испе́ра. И меня – грязное, слегка хромающее, дико растрепанное пугало в рваной одежде. Мы достопримечательности!
Что ж, отлично, я в восторге.
Но у меня нет времени стыдиться своей внешности. Испе́р движется в быстром темпе, и я пытаюсь не отставать от него, не теряя при этом равновесия. Не так-то просто, знаете ли, скакать по брусчатке на глазах любопытной толпы, когда всю ночь провела верхом на линдворме, а днем успела заработать кучу синяков и ссадин в изнурительной борьбе со всякими мерзкими злодеями. Но я стараюсь изо всех сил, даже когда мы поднимаемся по ступенькам к так называемой часовне, которую я представляла себе маленькой и идиллической. Но на самом деле она представляет собой огромное круглое здание с куполообразной крышей, охраняемое магами и солдатами, вооруженными до зубов. И впрямь священное место, сразу видно.
Я воздерживаюсь от высказывания своих саркастических мыслей вслух, тем более что Испе́ру и так достается: он то и дело что-то выкрикивает или успокаивает кого-то из внушающих страх и отчасти даже не похожих на обычных людей стражников.
– Нет, у нас нет времени! – кричит он внушительному гиганту с рогами. – Речь идет о будущем Империи. Мне нужно к императору. Сейчас!
– Твой отец будет рад, что ты все-таки успел к празднованию юбилея, – глубоким голосом и очень душевно отвечает великан. – Но постороннего человека впустить в часовню мы не можем.
По тому, как рогатый человек обращается к наследному принцу на «ты», я делаю вывод, что великан занимает при дворе довольно высокое положение. Вероятно, знает Испе́ра с малых лет, возможно, они даже дружат: доверительный, хотя и несколько напряженный тон наводит меня на это.
– Незнакомый человек не носит оружия и не будет колдовать, – отвечает Испе́р. – Я ручаюсь за нее.
– Мне очень жаль, что…
Испе́р не ждет, что скажет рогатый человек: он, к моему ужасу, обнажает свой меч. В то же время он применяет магию, которая проявляется в ярком белом свете, который внезапно окружает нас и от которого отступают все, кто стоит у нас на пути.
– Я знаю, что делаю! – выкрикивает Испе́р стражникам, причем так резко, что я едва узнаю его. Не дожидаясь реакции, он тянет меня вперед, мимо человека с рогами, который крайне скептически сторонится белого света, который нас окружает.
Когда мы достигаем большой двери, ведущей в часовню, Испе́р бросается на нее плечом, и та с оглушительным грохотом распахивается. Вспыхивают многочисленные огни, разнообразные краски, что предполагает выброс значительного количества магии, и на лицах стражников, наблюдающих за этим зрелищем с благоговением и беспокойством, появляется тревога. Ненадолго этот мужчина кажется мне жутким. Почему я не нашла себе обычного, нормального парня?
Но для раскаяния уже слишком поздно. Когда мы врываемся в часовню, Испе́р прекращает всякое колдовство, чтобы не нарушать запрет, который якобы карается смертной казнью.
Громкое пение, доносившееся до нас на входе, постепенно затихает, пока мы продвигаемся через ряды скамеек к площадке в центре круглого здания. И когда мы останавливаемся перед ступенями, ведущими к трону, затихает даже мощный звук органа, который еще секунду назад заставлял вибрировать воздух часовни.
Император уже давно не сидит на этом троне: он вскочил и смотрит на нас сверху вниз, словно разгневанный Бог грозы. Люди – их, быть может, около двух тысяч, – сидят, тесно прижавшись друг к другу, на скамьях, выстроившихся ровными рядами, и едва осмеливаются дышать. Все они без исключения очень дорого и нарядно одеты, как наш король в особых случаях, и это делает контраст с моими почерневшими от сажи тряпками еще более разительным. Но что поделаешь. Если я переживу все это и мне не придется гнить в императорской темнице рядом с камерой Вайдфарбера, – уже хорошо.
– Надеюсь,
Оставив всю свою грубость за пределами часовни, Испе́р говорит со своим отцом совершенно спокойно и мягко:
– Если ты меня выслушаешь, – просит он, – я приведу тебе сразу несколько веских причин. Помимо этого, я ожидаю, что ты поверишь мне и поймешь, что я не стал бы так легкомысленно прерывать столь важную церемонию.
