–
Он хлопает дверью, и Этци бросается следом, но, когда открывает дверь на улицу, барона уже нет. Он исчез, словно растворился в воздухе.
Крик боли, что издает Этци, пронзает мое тело, как раскаленная игла. Она выбегает в снег, падает на колени посреди белого снежного великолепия и плачет горькими слезами на зимнем ветру. Палка, которую Этци проглотила ради барона, ломается. Ее гордое сердце разрывается на тысячи осколков.
Я так сильно ощущаю ее горе, что едва могу отличить его от своего собственного. Как он мог использовать и обманывать ее? Я ведь и в самом деле думала, что барон любит ее, неважно, жаден ли он до голубой крови или нет.
Я не могу этого отрицать. Сбылось все то, о чем пророчил филин: принц появился – мы получили признание. Принц ушел, и мы пали.
Ниже, чем раньше.
Первая неделя нового года проходит словно в тихом, пустом сне. Моя фея рассеянна: насыпает соль в сахарницу, подает вместо чая заваренный табак и по три раза на дню теряет свою остроконечную шляпу. Этци отказывается говорить и посещать школу для высокопоставленных дочерей. Вместо этого лежит в своей постели и притворяется больной. В первый школьный день Каникла тщетно ждет, что школьная подруга Анчилла заберет ее в школу. Кажется, будто сани, которые обычно подъезжают к нашим воротам каждое утро, поглотил снежный пейзаж.
Каникла свято верит в простую случайность, но – когда прибывает в школу на санях, взятых напрокат, – натыкается на стену молчания. В ее присутствии слова одноклассниц переходят в таинственный шепот, сопровождаемый взрывами злорадного смеха. Эту печальную историю я извлекаю из обрывков разговоров, доносящихся из комнаты Этци, когда Каникла после школы жалуется сестре на свои страдания.
Эти страдания, однако, встречают мало понимания со стороны Этци, ведь нелепое неприятие со стороны одноклассниц вряд ли можно сравнить с потерей единственной великой любви. Каникла же не дает обесценить свои страдания и яро протестует. Состязание, кому приходится хуже, постепенно набирает обороты и заканчивается тем, что на следующее утро Каникла тоже отказывается вставать с постели. Я беспрекословно принимаю ее решение к сведению. Так мы, по крайней мере, сэкономим деньги на прокате саней.
Что касается меня, то я колеблюсь между неверием и сожалением. Даже аннулирование нашего брака вряд ли может пошатнуть мою уверенность в любви Испе́ра. И все же слова императора преследуют меня днем и ночью. «Эта девица навсегда останется в прошлом, – говорил он. – Договорились?»
Вряд ли в жизни Испе́ра есть еще одна девушка, от которой император так сильно хочет избавиться. Испе́р согласился, что я должна остаться в прошлом, – видимо, в качестве платы за нечто более важное, чем наша любовь. Может, это безопасность Амберлинга, а может, и моя жизнь. Что, если император узнал обо мне слишком много? Что, если плененный Вайдфарбер, в конце концов, рассказал ему, что я – дочь Короля-Призрака, и поэтому Испе́ру пришлось выбросить меня из своей жизни ради спасения.
Возможно, все так и есть, но меня это отнюдь не радует. Три ночи подряд я сопротивляюсь искушению вновь заглянуть в водную гладь. Но на четвертую уступаю. Проведя в постели несколько бессонных часов, я прокрадываюсь в сад, ломаю затвердевшую снежную корку и с помощью половника загружаю свою добычу в самую большую вазу для фруктов, которая есть в нашем доме. Мне нужна хорошая глубина, потому что узнать я хочу много!
То, что в течение следующего часа я почти без движения лежу на ковре в своей башенной комнате и словно одержимая не свожу глаз с огонька свечи, отражающегося в водном зеркале, в безумной надежде, что оно явит мне Испе́ра, немало говорит о моем состоянии. Мои конечности коченеют, веки становятся все тяжелее и тяжелее, а сердце то ускоряет свой стук, словно в лихорадке, то еле-еле слышно. Я сейчас занимаюсь полнейшей чушью. Однако именно эта чушь однажды подарила мне знание, которое сделало меня мудрее, и с тех пор мучает каждый день.
Мои глаза невольно закрываются, и я ненадолго проваливаюсь в сон. Замечаю это, когда, слегка наклонившись вперед, чуть не теряю равновесие, отчего тут же просыпаюсь. Подперев голову руками и заспанно моргая, вижу, как отражение свечи в водной глади понемногу становится расплывчатым. Золотистый свет и темнота ночи смешиваются на поверхности воды, приобретая причудливые очертания. Я еще больше подаюсь вперед и сосредотачиваюсь на изображении.
