Мои руки болят так сильно, что, боюсь, веревка может выскользнуть из них против моей воли. Филин предсказывал, что злые чары будут противиться моим попыткам, и они делают это со всем своим неистовством. Проклятая, мерзкая штуковина!
Знакомый скрип наших садовых ворот заставляет нас – меня и мою фею – застыть на месте. Мы смотрим друг на друга с искаженными от напряжения лицами и стиснутыми зубами. Нельзя отпускать сейчас! Если голова кабана громко бухнется на землю, нас обнаружат. Но если продолжать держать веревку и дальше, есть хотя бы шанс, что посетитель не войдет в сад, а позвонит в дверь и уйдет, ничего не добившись. В конце концов, мои сестры нездоровы и дверь ему уж точно не откроют.
Мы слышим, как гость звонит в дверь. Звонит несколько раз, всегда терпеливо ожидая ответа. Я уже не чувствую своих рук, однако успеваю разработать технику дыхания, которая позволяет мне держаться за веревку, не падая в обморок. Дыхание у меня очень медленное, глубокое и сосредоточенное. От этого нагрузка легче не становится, но я чувствую, что могу справиться с этим и продержаться еще три, четыре или пять минут.
Наконец мы слышим, как незваный гость спускается по лестнице и снова направляется к воротам. Но на полпути к ним он, к сожалению, останавливается.
– Дорогая леди Этцисанда! – внезапно кричит он в тишине. – Пожалуйста, ответьте на мои мольбы!
– Это барон? – шепчет моя фея, и будто бы этот вопрос стоил ей последних сил, веревка выскальзывает из ее рук. Весь вес внезапно наваливается на одну меня, и я издаю громкий стон, помешать которому не в силах. Проклятый барон, должно быть, слышит это, потому что теперь его остроконечные сапоги шаг за шагом рассекают суровый снежный покров, приближаясь к нам.
– Леди Этцисанда? Леди Клэри? Здесь есть кто-нибудь?
Он все приближается; руки у меня трясутся, легкие горят, всем своим весом я повисаю на веревке – и взлетаю. Кабанья голова опускается на с таким трудом преодоленные два с половиной метра, а мои ноги отрываются от земли. Когда голова кабана приземляется, я повисаю на двухметровой высоте на веревке, которую до сих пор судорожно сжимаю в своих руках.
– Леди Клэри! – кричит барон фон Хёк, быстрыми шагами преодолевая оставшееся между нами расстояние. – Рад видеть вас здесь. Вы должны позволить мне поговорить с прекрасной Этцисандой. Я уладил свои дела на родине и теперь могу…
Заметив голову зеленого кабана, лежащую в снегу, он делает паузу и не может взять в толк, почему я болтаюсь на веревке в воздухе. К этому моменту руки окончательно подводят меня, и я отпускаю веревку. Посадка получается жесткая, но это гораздо менее изнурительно, чем удерживать голову кабана на весу.
– Да, барон? – обращаюсь я к нему, едва успев подняться на ноги. Я смахиваю снег с пальто и стараюсь встать прямо, хотя после предыдущих усилий сделать это трудновато.
– Так вот, – говорит он так, словно кабанья голова не лежит прямо у его ног, – я скорее умру, чем пообещаю моей обожаемой Этцисанде то, чего не смогу сделать. Отсюда и мой поспешный, беспардонный отъезд. Отношения в моей семье таковы… – Он прерывается, подбирая слова. Мы с феей-крестной терпеливо ждем. Барон некоторое время не говоря ни слова открывает и закрывает рот, а потом смотрит туда, где лежит кабанья голова. – Может быть, я могу вам чем-нибудь помочь? – внезапно спрашивает он.
– О, пожалуйста, не обращайте внимания на наши ничтожные заботы, господин барон, – говорю я. – Так что насчет ваших семейных отношений?
– Они… как бы это сказать… сложные.
– Такое случается.
Он кивает, закрывает глаза и потом снова их открывает.
– Я не хочу вводить вас в заблуждение, – объясняет он. – Подобные мне живут втайне. Мы можем имитировать человеческий облик, но обычно нам не хватает совершенства в этом. Однако моя огромная любовь и увлечение человеческой частью мира побудили меня еще в ранней юности стать мастером в этой дисциплине. Разоблачить меня не может никто – это не под силу даже самым искусным магам. Да, смею сказать, что из любви к человечеству я стал почти настоящим человеком. Баронесса фон Хёк, которая знает и хранит мою тайну, всю жизнь поддерживала меня мудрым советом и материнской заботой, кульминацией которой стал самый благородный поступок: она усыновила меня и приняла как своего сына.
– Рада за вас, – говорю я, стараясь не выказывать свое растущее нетерпение. – Что именно это значит для моей сестры?
– Узнав о печальных событиях, связанных с неким Императорским Высочеством, я немедленно распрощался и провел день и ночь в пути, чтобы проконсультироваться с баронессой фон Хёк. К моей неудержимой радости, она поддержала меня в намерении броситься на помощь обожаемой Этцисанде и смиренно умолять ее стать моей.
– О! – восклицаю я. Не знаю, что еще сказать. Этци наверняка горит желанием выйти замуж за вид, имитирующий человеческий облик.
– Разумеется, – продолжает барон, – я буду честен с ней и не стану скрывать правду. Могу я рассчитывать на ваше благословение, леди Клэри? – Он спрашивает это с тревогой, как будто я мать Этци, а не ее сводная сестра.
