– Господи! Как бы я хотел почувствовать свои руки на глотках этих людей! – вскричал Фолькмар и тут же устыдился этого желания, посетившего его в столь святом месте, но сторож-мусульманин не обратил на него никакого внимания, и Фолькмар пробормотал: – Есть две вещи, за которые я уважаю нашего врага Саладина. Он ничего не тронул в нашем замке и своими руками убил Рейнольда.
Неподдельная горечь охватила Фолькмара, и, сев на лежанку Христа, он понурил голову. Как человек, сердце которого было преисполнено добром, мог допустить появление таких созданий, как Рейнольд и иже с ним? Ведь благословенный Людовик, французский король в Акре, был святее всех святых; а величайший из всех, Болдуин IV Иерусалимский, тело которого, пораженное проказой, гнило живьем, у которого уже не было глаз и отсутствовали ноги, настаивал, чтобы его в последний раз отнесли на поле битвы с Саладином, которому он время от времени наносил поражения.
«Мы ехали на поле сражения с Саладином, – писал Фолькмар, которому предстояло погибнуть на Рогах Хаттина, – и пурпурный шатер Болдуина двигался с нами; и враги, снова увидев этот шатер на марше, кинулись врассыпную. Когда они исчезли, я пришел рассказать прокаженному королю о его последней победе, и он, обратив ко мне незрячие глаза, поблагодарил меня, а я выбежал, чтобы он не заметил моих слез, ибо я и забыл, что он был всего лишь мальчиком двадцати лет от роду».
Почему они все исчезли, эти великие люди, оставив после себя лишь ничтожества? Болдуин Прокаженный был одним из верховных властителей на востоке, но он скончался еще юношей, оставив претендентом на свой трон такое создание, как Рейнольд Шатильонский. «Нам была нужна свежая кровь из Европы, – думал Фолькмар, – но она так и не появилась». Его собственная семья продолжала оставаться сильной и могучи – восемь Фолькмаров подряд, и его сын, похоже, не уступит своим предкам – но, может быть, потому, что они всегда брали жен откуда-то издалека. Его собственная жена была отпрыском благородной семьи из Ашкелона, а мать была родом с Сицилии. «Можно понять, почему после 1-го Крестового похода мы не позволяли другим рыцарям оседать на нашей земле, – размышлял Фолькмар, – но если бы вместо них мы призывали сюда землепашцев и сапожников, мы могли бы сохранить королевство». При всей его мрачности, к нему пришла ироническая мысль, и он засмеялся, упираясь ладонями в лежанку Иисуса Христа: а ведь это было бы хорошей идеей – каждый год приводить сюда дюжину кораблей с французскими и германскими молочницами для мужиков из Европы, которые, не в состоянии найти тут жен своей крови, женились на местных распутницах. Каждая девица, которая представала перед священником и соглашалась креститься, уже считалась христианкой…
Он остановился. Он был несправедлив в своих суждениях, потому что была и Талеб, жена первого графа, и, хотя из всех новообращенных христиан она единственная была полна глубочайшего цинизма, именно она спасла для Фолькмаров их владения. Об этой необыкновенной женщине ее сын рассказал среброголовому Венцелю из Трира:
«В те долгие годы, когда я томился в подземелье, куда не проникал солнечный свет, два человека олицетворяли для меня весь мир – тюремщик, который приносил мне пищу, молча бросая ее на каменный стол, и моя мать, которая неизвестным для меня способом проскальзывала сквозь ворота узилища. Однажды я увидел, как тюремщик целовал ее. Может, этой монетой она и расплачивалась, но приходила часто, едва только ускользнув от надзора Гюнтера. Как просто это звучит и как много для меня значило. Она разговаривала со мной. Не в пример моему отцу и Гюнтеру, она умела читать и рассказывала обо всем, что знала, и это было для меня куда большим, чем та пища, что она украдкой таскала мне. И я помню, что каждый раз, приходя, она говорила три вещи: «Я не беременна», «Скоро чудовище должно проснуться к настоящим делам». И – «Фолькмар, ты будешь эмиром этих владений». И если бы не она, то, когда меня выпустили из подземелья, я был бы законченным идиотом».
Позже второй граф засвидетельствовал, что во время его долгого правления именно мать советовала ему, как вести дела с арабами и как увеличить свои владения, присоединяя к ним брошенные земли тех, кто не умел их обрабатывать. Но, умирая, она возмутила все королевство. Когда священник спросил ее, разве она не счастлива, что перестала быть мусульманкой и стала христианкой, она ответила: «Я никогда не была ни той ни другой. Оба пути полны глупости». И, несмотря на увещевания священника и просьбы сына, она так и умерла в этом своем убеждении – так что не было дано разрешения поставить в часовне Ма-Кера ее статую, положить памятную плиту.
