– Наша задача – помогать людям, – продолжил Герман. – Разумеется, добровольно, но когда человек позволяет нам, мы добиваемся многого. Если бы вы не были настроены так скептично, мы бы попытались помочь и вам, Матвей.
– Да неужели? В чем же?
– Я рискую сразу попасть в немилость, поэтому прошу понимания и терпения… Я осторожный человек, Матвей. И, соглашаясь на встречу с незнакомцем, я делаю так, чтобы незнакомцем он быть перестал. Я позволил себе собрать немного информации о вас.
Какой любопытный ход… Не то, что он нарыл данных, а то, что признался в этом. Зачем, чего хочет? Вариантов тут несколько, и самый очевидный – попытка вовлечь Матвея в секту, сыграть на былых травмах, предложить быстрое исцеление. Те самые простые ответы на сложные вопросы, которыми может похвастаться любая секта.
Только вот профайлер не верил, что все настолько примитивно. Зачем Герману стрелять себе в ногу, приводя в секту психолога-криминалиста? Нет, куда вероятней, что он пытается вот так угрожать собеседнику, лишить уверенности, подтолкнуть к уязвимому состоянию.
Поддаваться Матвей не собирался:
– Что же вам удалось найти?
– Вы до наступления совершеннолетия были втянуты в серьезное преступление… Стали жертвой, и я не думаю, что от такого легко оправиться. Мы, кстати, уделяем очень много внимания восстановлению после насилия.
Матвей едва не усмехнулся, сдержался в последний момент. Уделяют они, еще бы! Люди, пережившие психологическое насилие, – их главный ресурс.
Но даже улыбаться сейчас нельзя, любая эмоциональная реакция – ответ, которого ждет Герман. Поэтому Матвей продолжал наблюдать за ним, зная, что блики в очках не позволят собеседнику толком рассмотреть его глаза и взгляд покажется немигающим.
Кто-то другой уже смутился бы, а Герман – нет. Он, похоже, отлично чувствовал любого собеседника, такая врожденная склонность к эмпатии дорогого стоит.
– Ну так что, Матвей, я могу вас пригласить на одну из наших реабилитационных программ?
Вот теперь Матвей все-таки позволил себе усмехнуться, но лишь для того, чтобы создать иллюзию контроля. Врожденная эмпатия – это хорошо, однако ее же можно использовать как уязвимость. Она чем-то напоминает умение видеть в темноте, там, где другие слепнут… Но если по глазам, способным видеть в темноте, вдруг ударит яркий свет, будет намного больнее.
– Вы не ошиблись, мне довелось столкнуться с преступлением, – невозмутимо произнес Матвей. – Однажды мне пришлось наблюдать, как с моего живота срезали часть мышц и прямо у меня на глазах скормили собакам. У вас есть семинар, который прорабатывает такие моменты?
Герман все-таки не справился: вздрогнул и заметно побледнел. И его сложно в этом винить! Он, настроенный на собеседника, эмпатичный, наверняка легко представил все: крики, кровь, отчаянное сопротивление и полную беспомощность… Матвей это не представил даже, а вспомнил, но привычно проигнорировал.
Он видел, что собеседник, до этого идеально управлявший ситуацией, сбит с толку, и момент нужно было использовать. Поэтому Матвей наклонился вперед, заглянул Герману в глаза и велел:
– Отзовите охоту за Таисой!
– Я не могу уже… – растерянно отозвался Герман, но тут же опомнился, улыбнулся: – В смысле, не могу, потому что я не объявлял никакой охоты! Извините, растерялся от вашей откровенности!
Что ж, оправился он очень быстро, мастерство в его случае не уступает таланту. И все-таки один прокол с его стороны был: он знает об охоте, он наверняка причастен, но даже он не способен все переиграть. По какой-то причине ему нужно, чтобы винили Таису, чтобы не искали другого подозреваемого. Потому что если во всем разберутся, даже Герман со своей болтовней не отмажется.
Только вот во всем – это в чем? Матвея не покидало ощущение, что преступление, с которым они столкнулись, больше убийства одной женщины. Обычно за чем-то настолько жестоким прячут только худшее, более страшное, более разрушительное…
И на этом фоне попытка убить Таису – просто отвлекающий маневр, как бы чудовищно это ни звучало. Если они не разберутся, что задумал лидер секты, жертв может стать намного больше.
Каждая встреча с ней в последнее время напоминала день, когда идет теплый летний дождь. Даже если ты любишь жару, даже если ждешь ее, в какой-то момент тебе нужен перерыв. И вот тогда особенно желанным становится ливень, прибивающий пыль, пронизывающий воздух запахами мокрого асфальта и напитавшейся земли. Тот, который мгновенно испаряется под солнцем, но оставляет после себя свежую зелень. Тот, после которого особенно хочется жить.
Гарик о таких мыслях особо не болтал, но признавал их. Ему не слишком нравилось то, что несколько сложных, эмоционально выматывающих заданий наложились друг на друга. Он не сомневался, что справится, однако опасался, что снова почувствует пустоту, полное отсутствие жалости, поверит, что жертвы преступлений и сами в чем-то виноваты, а это короткий путь к тому, чтобы не слишком напрягаться при помощи им.
