В связи с утверждением приоритета закона к концу века законодатель формулирует и новое требование – точности, буквальности воспроизведения законов и цитат из законодательных актов. В именном, данном генерал-прокурору указе от 7 апреля 1788 г. «О неотступлении сенатской канцелярии от предписанного образа при докладе…» подчеркивается, что присутствующие должны «основывать свои определения везде и во всех делах на изданных законах и предписанных правилах, не переменяя ни единой литеры не доложася Нам». А в начале XIX в., уже при Александре I, был издан именной, объявленный министром юстиции указ «Об означении при выписывании по делам законов точных слов оных без сокращения и малейшей перемены». Издание этого законодательного акта связано с казусом – разбором жалобы графини Потоцкой, когда было усмотрено, что неверное решение основано на частичном использовании цитаты из законодательного акта. В связи с этим император повелел, чтобы Правительствующий сенат «подтвердил повсеместно, чтобы при выписывании по делам законов означаемы были точныя слова оных без сокращения и малейшей перемены, изменяющей часто самый смысл».
Таким образом, к началу XIX в. окончательно утвердился приоритет закона как источника права. С этим связано стремление к восполнению пробелов в законодательстве, требование соблюдения законов и точности их воспроизведения при решении конкретных дел.
Изменение соотношения обычая и закона как источников права, утверждение приоритета закона – это основной, системообразующий признак, позволяющий говорить о начале нового этапа в истории российского законодательства. Он хорошо укладывается в принятое нами в качестве исследовательской гипотезы объяснение системы источников Нового времени. Закон, в отличие от обычая, не только, а часто и не столько фиксирует сложившееся положение дел, сколько моделирует будущую ситуацию. Приоритет закона складывается тогда, когда в обществе, и в частности у законодателя, появляется представление о социальной изменчивости в ходе исторического развития и зарождается мысль о возможности влияния на этот процесс.
Наряду с вышерассмотренным подходом, в котором единодушны не только по сути, но зачастую и по форме выражения мысли многие авторы, существуют и другие подходы к периодизации истории русского права, также приводящие к обособлению рассматриваемого периода. В частности, М. Ф. Владимирский-Буданов, который, как и другие авторы, отмечал утверждение приоритета закона начиная с XVIII в., давал общую периодизацию развития права, исходя из соотношения права государственного и частного. Он выделял три периода истории русского права: 1) «период земский (или княжеский) IX–XIII вв.»; 2) «период московский (правильнее – двух государств Московского и Литовского) XIV–XVI вв.»; 3) «период империи XVIII–XIX вв.»[258] Отмечая, что в первом периоде господствует обычай, во втором – обычай и закон в равной мере, а в третьем – закон, М. Ф. Владимирский-Буданов утверждал, что в первом периоде «начало государственное и частное слиты, как равносильные», во втором периоде «право государственное и частное постепенно обособляются, но прежнее смешение их обнаруживается в том, что в Московском государстве государственное право строится по типу частному», а в третьем периоде «государственное право стремится к полному очищению от примеси частно-правовых начал». Этот критерий начала нового этапа в истории законодательства (хотя, точнее, в истории права) также хорошо соотносится с принятой нами объясняющей гипотезой. Расхождение государственного и частного права свидетельствует о формировании не только государственного права периода империи, но и частного права Нового времени, что вполне соответствует складыванию взаимоотношений между личностью и государством в процессе эмансипации личности при переходе от Средневековья к Новому времени.
Утверждение приоритета закона приводит к постепенному установлению общего для законодательства Нового времени принципа «Незнание закона не освобождает от ответственности». Заметим, что этот принцип известен со времен римского права и зафиксирован в «Законах XII таблиц» (середина V в. до н. э.). Но не стоит рассматривать утверждение этого принципа в российском законодательстве в XVIII в. как рецепцию римского права, поскольку его появление связано с изменением соотношения обычая и закона как источников права и, в свою очередь, обусловливало развитие системы публикации законодательных актов.
