– Нет, – Саша покачал головой, – его вина притянута за уши. Он был практически в том же положении, что и я. Уверен, все вы перед подобным выбором поступили бы в точности как он. И раз на то пошло, вы должны судить и меня. Моей вины в случившемся в сто крат больше, чем его. Он был лишь лицом войны, а я… непосредственным участником. Тем, кто действительно мог повлиять и даже предотвратить. Я мог уничтожить ЗНР или, во всяком случае, способ проникнуть в него. Я помню, как Александр незадолго до инсценированной смерти Делинды уговаривал меня сделать это. Но гордыня ослепила меня. Какая-то машина стала мне дороже человеческих жизней. Я решил, что могу побороться за нее… – Он зажмурился, сглатывая ком в горле. – А потом погибли три человека, которых я любил. Моя бабушка. Анко. Анджеллина. Стали погибать мои люди, и мне оставалось лишь выбрать меньшее из зол. – Он перевел дыхание. – Я не оправдываюсь, не добиваюсь жалости и даже понимания. Я просто говорю как есть.
– Где же тогда Делинда сейчас, если она подстроила свою смерть двадцатого июля? – с подозрением спросила прокурор Шнайдер.
– Убита Александром, – ответил Саша, и на панели замелькали фотографии ее изувеченного тела в луже потемневшей крови. – Делинда Каннингем разоблачила попытки Александра помешать ее зверствам и спасти людей, за что она претворила в жизнь свои угрозы и убила Каспара Шульца и его дочь Катрин. После Александра ничто не держало рядом с ней. В порыве ярости и горя он застрелил ее теми самыми запрещенными экспансивными пулями. – По телу Саши пробежали мурашки. – Я никогда не забуду ее предсмертные вопли. Ее смерть была невероятно мучительной.
– Независимая экспертиза подтвердила, что убитая на фото – Делинда Каннингем, – подытожил Мейджерс.
Вопрошающие взгляды судей вновь обратились к Александру.
– Почему вы умалчивали обо всем этом, мистер Каннингем? Если все это, конечно, правда.
Александр мял руки, не поднимая взгляд.
– Мистер Каннингем, все, о чем сейчас говорила сторона защиты, – это правда? – чуть грознее спросила одна из судей.
Сердце юноши стучало где-то в горле.
– Александр, – обратился к нему Саша мягким тоном, – прошу, скажи правду.
Он понял, что следует делать, как только услышал все доказательства его невиновности.
– Нет, все это неправда.
Безнадежность затопила сознание Саши. Он сел на место с тяжелым вздохом и поднес руку ко лбу.
Мейджерс обреченно покачал головой.
– Уважаемые судьи, как я и говорил, мой подзащитный того и добивается, чтобы…
– На взгляд суда, уважаемый адвокат, он полностью признал свою вину, – отрезала председательница с легкой ухмылкой и облегчением. Не успел Сигард ей возразить, как она стукнула молотком и объявила: – Суд переходит к закрытому подведению итогов для вынесения приговора.
Саша чувствовал, как начинает терять самообладание.
Председательница наградила его долгим заинтересованным взглядом, и, посчитав это знаком к разговору, он направился вслед за ней.
Что бросалось в глаза сразу, как только открывалась дверь в кабинет председательницы, – это мебель молочного цвета на фоне темно-шоколадных стен, отделанных венецианской штукатуркой, новенького паркета и того же цвета тяжелых штор. Нос резанул ощутимый запах краски и свежего ремонта. Местами на полу различались серые разводы, будто после уборки наспех. Заметив обращенный к одному из них взгляд Саши, Ландау поспешила объясниться:
– Кабинет новехонький, еще не успели навести блеск.
Вслед за ними зашла охранница.
– Мистер Клюдер, вы не против, если вас осмотрят? – спросила Ландау с лукавой улыбкой.
Сашу ее просьба нисколько не озадачила: следовало ожидать, что его тягу к правде все оценят по достоинству, однако решат убедиться, что их никто не будет подслушивать. Поэтому он лишь молча поднял руки, позволяя женщине в черном тщательно ощупать его.
– Благодарю. Садитесь, – мягким жестом указала Ландау на кресло, приставленное к столу, и сама расположилась напротив. – Я на работе, так что могу предложить только чай, кофе, воду или сок.
– Вы позвали меня сюда явно не для дружеской беседы за напитками.
– Разумеется, в противном случае вы бы и не пошли за мной.
От жутковатой ухмылки вокруг рта Ландау проступила рябь глубоких морщин. Она потянулась вниз и поставила на стол бутылку холодного чая и стакан.
– Ну и представление же вы устроили! Разоблачение века. Продажный международный уголовный суд и безвинно осужденный бедняга Александр… – Она налила себе чай, сделала пару жадных глотков и, держа стакан у губ и не сводя пристальный взор с юноши, спросила: – Хотели оказать давление на нас, слив правду и натравив на нас людей?
– Что вы! Я не настолько наивен, чтобы верить, будто для вас имеет значение любое мнение, а не только то, которое совпадает с вашим. Я знаю, что вы лишь делаете вид, словно мнение людей для вас имеет значение.
– В таком случае вы знаете и то, что все уже давно решено.
– Не сомневаюсь в этом.
