Странная штука мозг! Он лихорадочно подкидывал в последние минуты прежней жизни совсем не то, из чего, как Саша думал, она состояла. Это был не процесс работы, не чтение драгоценных архивных документов, не радость от удачных проектов или выгодно проданных патентов. Он вспоминал объятия Анко, волнительные разговоры с Анджеллиной на балконе, в самолете и в спальне после объявления помолвки, долгие споры о любви, пари и забавные моменты с Меллом. Бессмысленные мелочи, не несущие никакой информационной нагрузки и малейшего смысла, – так раньше думал Саша об этом. Но приближающаяся смерть будто уничтожила черный покров, и он наконец прозрел. Теперь он увидел в этих «бессмысленных мелочах» в тысячу раз больше ценности, чем во всех его изобретениях, открытиях и вакцине вместе взятых. Все это, весь его образ жизни, стремления, планы и мечты, связанные с чем угодно, но не с ним самим, оказались красивой пустышкой. Он не мог поверить, что был так слеп и не замечал этого.
Да что ему эти архивные документы и библиотеки! Старые исписанные стопки бумажек в переплете, не более. И почему эта злополучная вакцина стала центром его жизни? Какого черта он потратил тысячи часов на нее, в то время когда даже не мог ответить ничего толкового на вопрос «Что ты любишь?»!
Ответить было нечего даже самому себе. Он знал сотни формул, дат, которые ни разу не пригодились, мог дословно пересказать никому не нужные исторические события, канувшие в небытие, мог часами рассуждать о смысле и философии жизни, о которой по большому счету знал только в теории – из скучных заумных книг. Ему не стоило труда завалить нудной информацией любых мастей, найти, что ответить на любой вопрос, не касающийся его самого… Но Саша совершенно терялся, если его спрашивали, что он любил. Какой абсурд!
И вот сейчас он лежал в ожидании, когда машина освободит его от влияния ЗНР, попутно стерев его знания, острый ум и дорогие воспоминания. Уничтожит единственное по-настоящему значимое в его жизни знание, рожденное в слиянии драгоценных воспоминаний, – знание об истинной ценности жизни.
Неужели новая здоровая, но опустевшая жизнь стоила таких жертв?
На глазах выступили слезы. Он закрыл рот рукой, чувствуя, как из груди рвется отчаянный крик; не зная, отчего ему так плохо и почему так сложно проигнорировать боль. Ведь раньше получалось. Раньше он уделял слезам лишь секунды, и те даже не успевали коснуться щек. Теперь же они одна за другой безостановочно ползли по вискам.
В сером тумане слез, застилавших глаза, возникло лицо Анджеллины, радостное и светлое. В голове зазвучал ее звонкий смеющийся голос, развевались на ветру белые юбки из тафты, переливающейся перламутровым золотом и изумрудом; в причудливом ослепительном свете, размывавшем очертания ее стройной фигуры, засверкали жидким золотом распущенные волнистые волосы. Видения с ней были похожи на то и дело прерывающуюся, дрожащую запись старой кинопленки, только все было залито светом.
«Анджеллина! Милая, прекрасная Анджеллина! Как же мне не хватает вас! Я бы никогда не подумал, что буду так сильно скучать по кому-то».
Сердце разрывалось от боли. Какая это мука – до слез мечтать увидеть живой ту, что погибла по его вине! Ту, кому он обещал жизнь. Смотреть на фотографии и видео с ней было все равно что глядеть в темное отражение. Только так, в воспоминаниях, редких снах и мимолетных видениях он мог встретиться с ней.
Через минуту он лишится и этого.
Дрожа от противоречивых чувств, Саша лег на бок, схватился за голову и залился безудержным плачем.
В замок Дирка пустили неохотно. Кожаный черный портфель в его руке служил верным пропуском – в нем хранились документы, которые Саше предстояло подписать, дабы унаследовать состояние Марголисов.
Джоан, проводившая гостя до комнаты принца, бесстрашно смотрела на него с нескрываемой враждебностью и неодобрением, всем своим видом демонстрируя, что ему никто не рад, даже несмотря на согласование встречи.
– Вы прибыли на час раньше, мистер Марголис, – как бы невзначай заметила Джоан по дороге.
– Хочется поскорее закончить с этим.
– Вы чертовски правы, сэр. Уверена, Его Высочество хочет того же.
– А вы, значит, его любимая служанка.
Джоан потребовалась доля секунды, чтобы расценить его слова как насмешку. Но ее это нисколько не задело: она была слишком озабочена своей неприязнью к этому человеку.
– Возможно, так оно и есть.
– Как забавно, что из всего ассорти служанок лучшей стала темнокожая!
Дирк с любопытством наблюдал за ее реакцией – не каждый день он встречал прислугу, которая рискнула бы взаимодействовать с ним так дерзко, – но, к собственному разочарованию, никаких изменений в ее лице не заметил.
– Я зайду удостовериться, что Его Высочество готов вас принять, – сказала Джоан, когда они подошли к дверям в его покои.
Не прошло и десяти секунд, как она вышла.
– Его Высочество сейчас занят.
– Боюсь, что времени у меня немного, так что ему стоит поторопиться.
– Поняла вас.
Она вновь скрылась за дверями. В этот раз Дирку пришлось ждать ее на минуту дольше.
