Никто не может сказать, имелись ли у русских такие планы. Но совершенно ясно, что у них были иные стратегические представления, сами по себе достаточные, чтобы объяснить их требования. Русские исходили из своего опыта Гражданской войны и периода военной интервенции, а не Первой мировой. Тогда все решали кавалерийские атаки. Более того, будучи коммунистами, они инстинктивно отдавали предпочтение стратегической доктрине более динамичной и революционной, чем та, которой придерживался загнивающий капиталистический Запад. Русские считали, что кавалерийские атаки, теперь уже в механизированной форме, невозможно отразить – или скорее что им можно противопоставить только аналогичные атаки на других участках фронта. В случае войны они планировали бросить на Германию бронетанковые колонны, как бы немцы ни атаковали в других местах. Они не отказались от этого намерения даже в 1941 г.; осуществить его им помешал лишь тот факт, что Гитлер напал на них раньше, чем они успели подготовиться. Их доктрина была, как выяснилось, ошибочной, хотя и не более, чем доктрина западных держав; в 1941 г. внезапное нападение Гитлера спасло их от провала, который мог обернуться непоправимой катастрофой. Но что бы ни произошло потом, это не имеет отношения к дипломатии 1939 г. Тогда русские требовали права прохода по территории Польши, потому что считали, пусть и ошибочно, что это единственный способ выиграть войну. Существовали, возможно, и политические цели; но они были вторичными относительно насущных военных нужд.
Британское и французское правительства не понимали этих советских расчетов; но они осознавали, что, коль скоро этот неприятный вопрос задан, на него придется отвечать. Оба без особой надежды адресовали вопрос Варшаве. Британцы, как и раньше, прибегли к политическому аргументу: «Cоглашение с Советским Союзом будет направлено на то, чтобы удержать Гитлера от войны». Если же переговоры сорвутся, «Россия сможет либо разделить трофеи с Германией… либо стать основной угрозой по окончании войны»{15}. Бек дал не менее политический ответ: согласие на проход советских войск по территории Польши не только не сдержит Гитлера, но и «приведет к немедленному объявлению войны со стороны Германии»{16}. Оба политических довода казались разумными, и оба были полностью оторваны от сложившейся военной ситуации. Французы рассуждали практичнее. Единственное, что их заботило, – вовлечь Красную армию в конфликт с Гитлером, и они не возражали, если это будет сделано за счет Польши. Предоставленные сами себе, они с радостью пожертвовали бы Польшей, если бы могли получить взамен советское сотрудничество. Лондон запретил французам выступать с угрозами такого рода, поэтому им пришлось ограничиться уговорами. Бонне показалось, что он отыскал выход. Русские настаивали, чтобы соглашение о военном сотрудничестве с Польшей было подписано до начала войны; поляки приняли бы советскую помощь, только когда война уже началась. В связи с этим Бонне утверждал, что настал момент, который русские еще могли считать миром, но который уже казался войной полякам. Маневр не удался. Бек был непреклонен: «От нас требуют подписаться под новым разделом Польши». 21 августа французы потеряли терпение. Они решили игнорировать отказ поляков и идти напролом, надеясь волей-неволей склонить тех к сотрудничеству. Айме Думенку, главе военной миссии в Москве, было велено дать «в целом утвердительный ответ» на вопрос русских; он должен был «провести переговоры и подписать любое соглашение, которое могло бы наилучшим образом отвечать общим интересам и которое будет подлежать окончательному утверждению французским правительством». Британцы не желали иметь с этим ходом ничего общего, но и не протестовали против него.