Гитлеру (и не только ему) не повезло встретить в лице поляков политических игроков той же школы. Они не просто шли ва-банк; они не могли поступать иначе, если хотели сохранить свое иллюзорное положение независимой великой державы. Трезвомыслящие политики капитулировали бы в удобный для себя момент, оценив нависшие над Польшей опасности и несоразмерность им ее возможностей. Германия, мощная и агрессивная, с одной стороны; потенциально враждебная Советская Россия – с другой; вдалеке же – два не испытывающих энтузиазма союзника, стремящиеся к компромиссу с Гитлером и в силу своего географического расположения неспособные оказать действенную помощь. Польше приходилось полагаться лишь на собственные ресурсы; но и они не были толком освоены. Военную подготовку прошло менее половины мужчин призывного возраста; еще меньшая их доля могла рассчитывать на нормальное снаряжение. Чехословакия, население которой в три раза уступало польскому, годом ранее имела больше обученных солдат и офицеров; к тому же чехи располагали современным оружием. Ничего этого у Польши не было; все, что у нее было, – это около 250 устаревших боевых самолетов и единственный танковый батальон, также не отвечавший современным требованиям[57]. Что могли предпринять поляки в таких обстоятельствах, кроме как игнорировать угрозы Гитлера, объявив их блефом? Было очевидно, что, что бы они ни сделали, им придется идти на уступки; поэтому они не делали ничего. В конце концов, бездействие – лучшая стратегия для тех, кто желает сохранить все как есть, а возможно, и вообще единственная. Западные союзники Польши были, конечно, дополнительной причиной для ее дипломатической неколебимости; ясно было, что, как только Польша согласится на переговоры, Великобритания и Франция тут же пойдут на уступки в вопросе Данцига. Поэтому поляки на переговоры не соглашались. «Мюнхен» отбрасывал длинную тень. Гитлер ждал, что он повторится; Бек извлек урок из судьбы Бенеша.
Германия и Польша занимали жесткие позиции. Три западные державы – Италия, Великобритания и Франция – не решались поднять вопрос о Данциге по прямо противоположным соображениям: их позиции были слишком мягкими. Все три были убеждены, что Данциг не стоит войны; все три были согласны, что он должен отойти Германии при условии соблюдения экономических интересов Польши. При этом все три сознавали, что Польша не уступит без боя, а Гитлер не станет откладывать решение вопроса о Данциге до более спокойных времен. Италия была связана с Германией Стальным пактом, Великобритания и Франция были связаны обязательствами с Польшей. Ни одна из трех держав не хотела воевать за Данциг; ни одна из двух конфликтующих сторон не собиралась уступать. Единственное, что всем оставалось, так это игнорировать данцигский вопрос и надеяться, что и другие его тоже проигнорируют. Три западные державы изо всех сил желали, чтобы Данцига просто не существовало:
Таков был дух европейской дипломатии летом 1939 г. Данцига там не было; а если бы все великие державы захотели того достаточно сильно, он бы вдруг исчез.
Когда пришел август, стало ясно, что Данциг никуда не делся. Местные нацисты неустанно провоцировали поляков; поляки отвечали с вызывающей твердостью. Все чаще поступали сообщения о передвижении немецких войск, и на этот раз слухи были обоснованными. Все ждали, что Гитлер вот-вот начнет действовать. Но как? И, что еще важнее, когда? Это был основной вопрос и в Чехословацком, и в Польском кризисах. И в том и в другом случае западные державы предполагали, что Гитлер взорвет ситуацию публично, на съезде нацистской партии в Нюрнберге. И в том и в другом случае эти предположения не оправдались; однако в Чехословацком кризисе западные державы ошибались в верную сторону, а в Польском – в неверную. В 1938 г. партийный съезд состоялся 12 сентября, а свои военные планы Гитлер привязывал к 1 октября, и поэтому «умиротворители» неожиданно получили две недели дополнительного времени. В 1939-м съезд был назначен на первую неделю сентября; на этот раз Гитлер решил добиться успеха заранее. На «Съезде мира» он будет не готовить победу, а уже объявлять о ней. Никто не мог предугадать, что военные планы Германии приурочены к 1 сентября. Эта дата – как и 1 октября в прошлом году – не была выбрана по каким-либо рациональным соображениям, будь то погодные или какие-то другие, несмотря на то что большинство авторов впоследствии утверждали обратное; ее выбрали, как в таких случаях обычно и бывает, наугад ткнув булавкой в календарь. Срок для переговоров в любом случае был мал; дипломатические планы западных держав дали осечку отчасти потому, что он оказался примерно на неделю меньше, чем они думали.