Истоки Второй мировой войны полностью

Для Великобритании и Франции это был очевидный casus foederis. Их союзник подвергся неспровоцированному нападению; им оставалось только объявить агрессору войну. Но ничего подобного не произошло. Оба правительства выразили Гитлеру болезненное недовольство, предупредив, что, если он не прекратит, они будут вынуждены вступить в войну. Тем временем они ждали, не произойдет ли чего-нибудь, и это что-то произошло. 31 августа Муссолини, в точности следуя прошлогоднему сценарию, предложил созвать европейскую конференцию: она должна была начать работу 5 сентября и обсудить все причины европейского конфликта, но с предварительным условием, что Данциг должен быть возвращен Германии. Впервые услышав об этом предложении, оба западных правительства отнеслись к нему благосклонно. Но Муссолини неправильно рассчитал время. В 1938 г. у него было три дня, чтобы предотвратить войну, а в 1939-м – меньше суток, и этого оказалось недостаточно. 1 сентября, когда западные правительства дали ответ Муссолини, они уже не могли не выдвинуть собственного предварительного условия: остановки военных действий в Польше. Но и это было еще не все. Бонне с энтузиазмом воспринял предложение Муссолини, но в Великобритании верх взяло общественное мнение. Палата общин была недовольна, услышав от Чемберлена, что Германию всего-навсего «предостерегли»; на следующий день она ожидала каких-то более серьезных шагов. Галифакс, как обычно следовавший за настроениями нации, настаивал, что конференция может состояться только в том случае, если Германия выведет войска со всей территории Польши. Итальянцы понимали, что передавать это требование Гитлеру смысла нет, и на этом оставили идею конференции.

Но и британское, и французское правительства, особенно французское, продолжали верить в конференцию, которая исчезла, не успев стать реальностью. Гитлер поначалу сообщил Муссолини, что, если ему будет направлено приглашение, он даст на него ответ в полдень 3 сентября. Поэтому Бонне, а вместе с ним и Чемберлен отчаянно пытались отложить объявление войны до этого момента, хотя итальянцы больше не собирались приглашать ни Гитлера, ни кого бы то ни было еще. Бонне придумал себе оправдание: якобы эта отсрочка нужна французским военным, чтобы провести мобилизацию, не подвергаясь немецким воздушным атакам (которых, как ему было известно, все равно не последовало бы – вся немецкая авиация была задействована в Польше). Чемберлен вообще никакого оправдания не изобретал, кроме того что об отсрочке просили французы и что иметь дело с союзниками всегда непросто. Вечером 2 сентября он все еще рассказывал в палате общин о гипотетических переговорах: «Если правительство Германии согласится вывести войска, правительство Его Величества согласится считать положение таким же, каким оно было до того, как немецкие войска пересекли польскую границу. Иными словами, будет открыта дорога для дискуссии между Польшей и Германией по обсуждаемым вопросам». Это было уже слишком даже для лояльных консерваторов. Лео Эмери обратился к лидеру оппозиции Артуру Гринвуду: «Говорите от имени Англии» – задача, с которой Чемберлен явно не справлялся. Министры во главе с Джоном Саймоном предупредили премьер-министра, что правительство падет, если он не выдвинет Гитлеру ультиматум до того, как палата соберется на следующее заседание. Чемберлен уступил. Возражения французов отмели. Британский ультиматум был вручен немцам в девять утра 3 сентября. Его срок истек в одиннадцать утра, после чего две страны оказались в состоянии войны. Когда Бонне узнал, что британцы в любом случае собираются вступить в войну, его главной заботой стало от них не отстать. Сроки французского ультиматума были перенесены вопреки возражениям генерального штаба: его предъявили в полдень 3 сентября, а истек он в пять вечера того же дня. Вот таким странным образом французы, которые 20 лет призывали сопротивляться Германии, выглядели втянутыми в войну Британией, которая 20 лет призывала к компромиссам. Обе страны вступили в войну, защищая ту часть мирного урегулирования, в обоснованности которой обе сильнее всего сомневались. Возможно, Гитлер и вправду с самого начала строил планы общеевропейской войны; но если судить по документам, складывается впечатление, что он оказался вовлечен в такую войну, начав 29 августа дипломатический маневр, который следовало бы начать 28-го.