Патовая ситуация сохранялась до 29 августа. Покончил с ней Гитлер. Британцы об этом не знали, но его позиция была слабее. 1 сентября приближалось, и чтобы добиться победы дипломатическими средствами, у него оставалось не так много времени. В четверть восьмого вечера он обратился к Гендерсону с официальным требованием: он начнет прямые переговоры с Польшей, если на следующий день в Берлин прибудет польский полномочный представитель. Это было отступлением от позиции, которой Гитлер неукоснительно придерживался с 26 марта, – что он никогда больше не будет иметь дела с поляками напрямую. Хотя Гендерсон жаловался, что это требование опасно напоминало ультиматум, он очень хотел его принять; по его мнению, это был «единственный шанс предотвратить войну». Гендерсон настойчиво требовал от собственного правительства пойти навстречу; он убеждал французов рекомендовать срочный визит Бека; но сильнее всего он давил на польского посла Липского{42}. Липский ему не внял – по-видимому, даже не сообщил в Варшаву о требовании Гитлера. Французы столь же однозначно отреагировали противоположным образом – они сказали Беку немедленно ехать в Берлин. Но решение оставалось за правительством Великобритании. Британцы получили предложение, которого всегда хотели и на которое неоднократно намекали Гитлеру: прямые переговоры между Польшей и Германией. Гитлер выполнил свою часть сделки, но выполнить свою они были не в состоянии. Они очень сильно сомневались, что поляки явятся в Берлин по одному слову Гитлера. В своих донесениях в Вашингтон Кеннеди сообщал о настроениях Чемберлена: «Откровенно говоря, его больше беспокоит вопрос, как привести в чувство поляков, а не немцев»{43}. Над этой проблемой британцы ломали голову весь день 30 августа. Наконец им удалось отыскать какое-то решение. О требовании Гитлера они сообщили в Варшаву в 00:25 ночью 31 августа, то есть через двадцать пять минут после истечения срока немецкого ультиматума – если это был ультиматум. Британцы были правы в своих опасениях относительно польского упрямства. Бек, когда ему сообщили о требовании Гитлера, тут же ответил: «Если бы его пригласили в Берлин, он бы, конечно, не поехал, поскольку не желает, чтобы с ним обошлись как с президентом Гахой»{44}. Таким образом, британцы, сделав свой ход слишком поздно, все же могли заявлять, что в самом деле предложили нечто, чего, как они знали, не смогут обеспечить: польского полномочного представителя в Берлине.
Такого Гитлер не ожидал. Он думал, что переговоры начнутся, а затем сорвутся из-за неуступчивости поляков. По его указанию были наконец сформулированы детальные условия: немедленное возвращение Данцига и плебисцит в Польском коридоре{45} – те самые условия, за которые давно выступали британское и французское правительства. Но в отсутствие польского полномочного представителя немцам некому было эти условия предъявить. В полночь 30 августа Гендерсон лично сообщил Риббентропу, что польский полномочный представитель в назначенный срок не прибыл. У Риббентропа был только черновой список тех самых условий, весь исчерканный гитлеровскими поправками. В таком виде его нельзя было показывать Гендерсону, и Гитлер особо предупредил Риббентропа не делать этого. Поэтому тот медленно зачитал условия вслух. Позже сложился миф, будто он их «пробормотал», намеренно вводя Гендерсона в заблуждение условиями, выдвинутыми лишь для вида. В действительности же Гендерсон четко уловил их суть и был впечатлен. Если принимать их за чистую монету, думал он, эти требования «не чрезмерны». В два часа ночи, вернувшись в посольство, он вызвал к себе Липского и настоятельно попросил того немедленно добиваться встречи с Риббентропом. Липский уговорам не внял и снова отправился спать.