Теперь немцы заволновались, что Гендерсон должным образом не зафиксировал выдвинутых ими условий. Они в очередной раз привлекли Далеруса в качестве якобы неофициального посредника. Геринг, заявляя, что действует за спиной у Гитлера, показал условия Далерусу, который, в свою очередь, около четырех утра передал их по телефону в британское посольство. Поскольку Герингу было прекрасно известно, что все телефонные разговоры прослушиваются как минимум тремя секретными службами (одна из которых – его собственная), его неподчинение Гитлеру – это, конечно, выдумка. На следующее утро Геринг от нее отказался. Далерусу вручили копию немецких условий, и он отвез ее в британское посольство. Гендерсон снова вызвал Липского, но тот отказался явиться. Далерус и советник посольства Огилви-Форбс съездили к Липскому сами. Тот оставался непоколебим. Он отказался даже взглянуть на немецкие условия. Когда Далерус вышел из комнаты, Липский выразил протест против вовлечения такого посредника и сказал: «Он готов поставить свою репутацию на то, что моральный дух Германии сломлен и что нынешний режим скоро падет… Немецкое предложение – ловушка, но также и признак слабости со стороны немцев»{46}. В еще одной попытке сломить упрямство Липского Далерус позвонил в Лондон сэру Хорасу Уилсону. Немецкие условия, сказал он, «крайне либеральные»; «нам [Далерусу? Герингу? Гендерсону?] очевидно, что поляки препятствуют возможности переговоров». Уилсон, зная, что немцы прослушивают разговоры, велел Далерусу заткнуться и положил трубку{47}.
Эта предосторожность явно запоздала. Каждый шаг, сделанный за последние несколько часов, был таким же публичным, как если бы о нем писали в газетах. Телефонные разговоры между Гендерсоном и Липским и между Далерусом и Гендерсоном, перемещения между британским и польским посольствами – все это было известно немцам и, без всяких сомнений, Гитлеру. К какому выводу мог он прийти? Только к тому, что ему таки удалось вбить клин между Польшей и ее западными союзниками. Это было верно в отношении французского правительства. Это было верно в отношении Гендерсона. Поздно вечером 31 августа он писал: «С учетом предложений Германии война была бы совершенно неоправданной… В свете немецких предложений, которые теперь обнародованы, польское правительство должно завтра же объявить о своем намерении направить полномочного представителя для обсуждения этих предложений в общих чертах»{48}. Гитлер не мог знать, что Гендерсон больше не имеет в Лондоне такого же веса, как годом ранее. Но терпение британского правительства в отношении поляков тоже было на исходе. Поздно вечером 31 августа Галифакс телеграфировал в Варшаву: «Я не вижу причин, по которым правительство Польши должно испытывать трудности с тем, чтобы уполномочить польского посла принять документ от правительства Германии»{49}. Еще двадцать четыре часа – и трещина стала бы непоправимо широкой. Но у Гитлера не было этих часов. Он был заложником собственного графика. Под скептическими взглядами своих генералов он не мог еще раз отменить атаку на Польшу без серьезного на то основания[61], а поляки отказывались предоставить ему такое основание. Трещина между Польшей и ее союзниками давала ему шанс, и он вынужден был рискнуть.
В 12:40 дня 31 августа Гитлер решил, что наступление должно начаться по плану. В 13:00 позвонил Липский, попросив о встрече с Риббентропом. Немцы, перехватившие данные Липскому инструкции, знали, что ему было приказано не вступать ни в какие «конкретные переговоры». В 15:00 Вайцзеккер позвонил Липскому и спросил, приедет ли он в качестве полномочного представителя. Липский ответил: «Нет, в качестве посла». Этого Гитлеру было достаточно. Поляки, похоже, продолжали упрямиться; он мог продолжить разыгрывать свою ставку на то, что их удастся изолировать от союзников в ходе войны. В 16:00 приказ о начале наступления был подтвержден. В 18:30 Липский наконец встретился с Риббентропом. Он сообщил, что его правительство «в благоприятном смысле учитывает» британское предложение о прямых польско-германских переговорах. Риббентроп спросил, является ли он полномочным представителем, и Липский снова ответил отрицательно. Риббентроп не стал сообщать ему немецких условий; если бы он попытался это сделать, Липский отказался бы их принять. Тем и закончился единственный с 26 марта прямой контакт между Германией и Польшей. Поляки сохранили присутствие духа вплоть до последнего момента. На следующее утро, в 4:45, началось немецкое наступление на Польшу. В шесть часов утра немецкие самолеты уже бомбили Варшаву.