Приготовления к переговорам активно шли в период между 26 и 29 августа: британцы намекали на то, что они могут предложить, Гитлер – на то, чего он может потребовать. Обе стороны не могли решиться переступить черту и приступить к реальному обсуждению. Дополнительную путаницу внесло и то, что эти предварительные контакты происходили сразу на двух уровнях. Гендерсон выступал в качестве официального посредника; Далерус сновал между Берлином и Лондоном еще усерднее. Он прилетел в Лондон 25 августа и обратно в Берлин 26-го; 27 августа – в Лондон и обратно; 30-го опять в Лондон и обратно. В Берлине он встречался с Герингом и иногда с Гитлером; в Лондоне его принимали со всей возможной секретностью, и там он виделся с Чемберленом и Галифаксом. Хотя британцы настаивали, что все, что они говорят Далерусу, – это «не для протокола», Гитлеру все равно должно было казаться, что для него готовят второй Мюнхен. Может, его и в самом деле ошеломило подписание Англо-польского договора, но этот эффект ослабевал по мере того, как Гендерсон и Далерус множили свои усилия. Однако в то же самое время британцы, прислушиваясь к Далерусу, воображали, что их положение улучшается. Сотрудник министерства иностранных дел комментировал деятельность шведа так: «Это показывает, что правительство Германии колеблется… И хотя мы можем и должны вести политику примирительную по форме, мы должны быть абсолютно твердыми по существу… Последние по времени признаки свидетельствуют, что наши позиции неожиданно сильны». В том же меморандуме содержится и следующее замечание: «Виделся с министром, который сказал, что вполне со мной согласен»{38}. Галифакс даже придерживался чрезвычайно оригинального мнения, что второй Мюнхен дискредитирует Гитлера, а не британское правительство. Он писал: «Когда мы говорим о Мюнхене, мы должны помнить о переменах, которые произошли с тех пор в настроениях и мощи Британии, а также на многих других направлениях – в Италии и, будем надеяться, Японии – и т. д. Если теперь подвести Гитлера к принятию умеренного урегулирования, то, возможно, мы не будем выдавать желаемое за действительное, полагая, что это вызовет определенное умаление его престижа внутри Германии»{39}.
Вот так две стороны кружили одна вокруг другой, как два борца в поиске преимущества перед схваткой. Британцы предложили организовать прямые переговоры между Германией и Польшей, если Гитлер пообещает вести себя миролюбиво; Гитлер ответил, что войны и не будет, если ему отдадут Данциг. Впоследствии часто утверждалось, что ответ Гитлера был неискренним; что его целью было изолировать Польшу, а не избежать войны. Вполне возможно, так оно и было. Но предложение британского правительства тоже было неискренним: у них не было бы никакого шанса добиться уступок от поляков, если бы опасность войны была устранена, – и британцы это знали. Годом ранее Бенеш обратился к Британии за поддержкой. Ему намекнули, что он сможет ее получить, если изберет курс на примирение, и он заглотил наживку. Теперь британцы уже были связаны обязательствами, причем обязывал их не столько формальный союз с Польшей, сколько настрой британского общественного мнения. Они не могли диктовать условий полякам и не могли позволить Гитлеру это делать. Но пока никто не диктовал условий, никаких уступок быть не могло. 23 августа сэр Хорас Уилсон, действуя по поручению Чемберлена, встретился с американским послом в Лондоне Джозефом Кеннеди. После этого разговора Кеннеди позвонил в госдепартамент США: «Британцы хотят от нас одного, и только одного, а именно чтобы мы оказали давление на поляков. Они считают, что, учитывая их обязательства, ничего подобного сделать не могут, а мы можем»{40}. Президент Рузвельт с ходу отверг эту идею. Чемберлен – снова по словам Кеннеди – потерял после этого всякую надежду: «Он сказал, что самое ужасное – это бессмысленность всего происходящего; в конце концов, они не могут спасти Польшу; все, что они могут, – начать войну отмщения, а это будет означать гибель всей Европы»{41}.