Но что ни говори, а историки никогда не бывают довольны объемом информации. Я сомневаюсь, что, если мы подождем еще 10–15 лет, данных станет больше – скорее наоборот, многое будет утрачено[21]. Может, горстка людей, переживших крах цивилизации, к тому времени вообще не будет читать книг, не говоря уже о том, чтобы их писать. Поэтому я попытался изложить эту историю такой, какой она может предстать перед каким-нибудь историком будущего, опирающимся на документы. Возможно, результат продемонстрирует, сколь многое мы, историки, упускаем или понимаем неверно. Но это не избавляет нас от обязанности писать историю. Как и моему воображаемому преемнику, по ходу повествования мне часто придется признавать свое невежество. Кроме того, я обнаружил, что документальные источники, если оценивать их непредвзято, зачастую подталкивают меня к интерпретациям, отличным от тех, которые многие (включая и меня самого) давали в момент описываемых событий. На мои выводы это не влияло. Мне было важно не осудить и не оправдать, а понять, что произошло. Я был противником политики умиротворения с первого дня прихода Гитлера к власти; и не сомневаюсь, что в сходных обстоятельствах стал бы им снова. Но для меня, как для историка, этот факт не имеет значения. Оглядываясь назад, понимаешь, что виноватых не счесть, а невиновных не отыскать. Цель политической деятельности – обеспечить народам мир и процветание, но по разным причинам все до одного государственные деятели того периода не справились со своей задачей. Это история без героев; а может, даже и без злодеев.
Вторая мировая война во многих отношениях была повторным исполнением Первой. Кое-что, естественно, отличалось: Италия, например, сражалась на противоположной стороне, хотя до развязки и переметнулась обратно. Война, вспыхнувшая в сентябре 1939 г., шла в Европе и Северной Африке; во времени, но не в пространстве она совпала с войной на Дальнем Востоке, которая началась в декабре 1941 г. Две войны не слились в одну, несмотря на то что боевые действия на Дальнем Востоке принесли много неприятностей Великобритании и США. Германия и Япония так никогда и не объединили усилий; всерьез две войны пересеклись лишь единожды, когда атака японцев на Перл-Харбор побудила Гитлера – весьма опрометчиво – объявить войну США. В остальном войну в Европе вместе с ее истоками можно рассматривать как самостоятельный сюжет, внимание от которого иногда отвлекают разворачивающиеся на заднем плане события на Дальнем Востоке. Во Второй мировой войне приблизительно те же самые союзные европейские страны воевали приблизительно с теми же противниками, что и в Первой. И хотя стратегическое положение сторон менялось в более широких пределах, закончилась она почти так же – поражением Германии. Связь двух войн простирается и глубже. Во Второй мировой Германия сражалась прежде всего для того, чтобы отменить приговор Первой и разрушить построенное на его основе урегулирование. Ее противники воевали – пусть не до конца отдавая себе в этом отчет, – чтобы отстоять это урегулирование; и к их собственному удивлению, им это удалось. Пока гремели сражения Второй мировой, не было недостатка в утопических проектах, но по ее итогам практически все границы в Европе и на Ближнем Востоке остались на своих местах, за исключением – надо признать, серьезным, – Польши и побережья Балтийского моря. Если не учитывать эту часть Северо-Восточной Европы, то единственным серьезным изменением на карте от Ла-Манша до Индийского океана стала передача Истрии от Италии Югославии. Первая война разрушила прежние империи и привела к появлению новых государств. Вторая война новых государств не создала, а уничтожила только Эстонию, Латвию и Литву. Если задать довольно пошлый вопрос: «За что мы воевали?», ответом для Первой мировой будет: «Чтобы решить, как преобразовать Европу», а для Второй – «Чтобы решить, должна ли эта преобразованная Европа и дальше существовать в том же виде». Первая война объясняет вторую и, по сути, является ее причиной – насколько одно событие вообще может быть причиной другого.