Хотя по итогам Первой мировой войны Европейский континент действительно подвергся переделу, этот передел не был ни ее первопричиной, ни даже сознательной целью. В части непосредственных причин войны сегодня сложился более-менее всеобщий консенсус. Убийство эрцгерцога Франца Фердинанда спровоцировало Австро-Венгрию на объявление войны Сербии; мобилизация в России в поддержку Сербии спровоцировала Германию на объявление войны России и ее союзнице Франции; отказ Германии уважать нейтралитет Бельгии спровоцировал Великобританию на объявление войны Германии. В тени этих событий кроются причины более глубокие, по поводу которых историки до сих пор не пришли к единому мнению. Одни кивают на извечный конфликт тевтонов и славян в Восточной Европе; другие называют случившееся «войной за турецкое наследство». Одни винят империалистическое соперничество великих держав за пределами Европы; другие – нарушение баланса сил на Европейском континенте. Указывают и на более конкретные конфликтные темы; вызов, который бросила Германия военно-морскому превосходству Британии; желание Франции вернуть себе Эльзас и Лотарингию; стремление России овладеть Константинополем и проливами. Само это изобилие объяснений предполагает, что ни одно из них не является единственно верным. Первая мировая война велась по всем этим причинам – и ни по одной из них. Во всяком случае, все соперничающие державы осознали это, вступив в войну. Какие бы планы, проекты или амбиции ни лелеяли они до ее начала, сражались державы просто за победу, ради ответа на вопрос Шалтая-Болтая: «Кто из нас здесь хозяин?»[22] Воюющие стороны пытались «навязать противнику свою волю» – расхожее выражение тех военных лет, – не имея четкого представления, в чем эта воля состоит. Обе стороны с трудом формулировали свои военные задачи. Когда немцы выдвигали условия мира – будь то России в 1917 г. или, менее конкретно, западным державам, – они преследовали единственную цель: улучшить свое стратегическое положение перед следующей войной; хотя на самом деле вторая война не понадобилась бы, если бы немцы победили в первой. Союзникам было в некотором смысле проще: они могли просто требовать, чтобы Германия отдала им плоды своих ранних побед. Помимо этого – с помощью Америки или с ее подачи, – союзники постепенно сформулировали ряд идеалистических военных целей, которые совершенно не отражали задач, с которыми они вступали в войну; они не отражали даже тех задач, за которые союзники сражались в тот момент. Эта идеалистическая программа опиралась скорее на убеждение, что итоги войны, которая ведется с таким размахом и с такими жертвами, просто обязаны быть великими и славными. Идеалы тут были всего лишь побочным эффектом, лакировкой противостояния, однако на последующие события они все же повлияли. Но, в сущности, целью войны оставалась победа. Победа должна была подсказать последующую политику. А если и нет, то, во всяком случае, победа сама по себе обеспечила бы результат. Так оно и вышло. Вторая мировая война выросла из побед Первой и из того, как победители ими распорядились.