Истоки Второй мировой войны полностью

Претензии Гитлера на жизненное пространство, Lebensraum, звучали правдоподобнее – достаточно правдоподобно, что убедить самого Гитлера. Но в чем они выражались на практике? Германия не испытывала недостатка в рынках. Напротив, посредством двусторонних соглашений Шахт обеспечил Германии практически монополию в торговле с Юго-Восточной Европой; аналогичные планы вынашивались с целью экономического завоевания Южной Америки, но их осуществлению помешала война. Не страдала Германия и от нехватки сырья. Немецкая наука отыскала замену материалам, которые страна не могла свободно приобретать; и даже в годы Второй мировой войны, несмотря на британскую блокаду, Германия не испытывала недостатка в сырье, пока в 1944 г. союзники не разбомбили немецкие заводы по производству синтетического топлива[34]. Lebensraum в самом грубом смысле означало потребность в незанятом пространстве, где могли бы селиться немцы. Но по сравнению с большинством европейских стран Германия не была перенаселена, а незанятого пространства в Европе вообще не имелось. Когда Гитлер причитал: «Если бы только Украина была нашей…», он, казалось, полагал, что никаких украинцев там нет. Что он собирался с ними делать – эксплуатировать или истреблять? Судя по всему, ни к какому решению он так и не пришел. Когда в 1941 г. Германия действительно захватила Украину, Гитлер и его приспешники испробовали оба метода – но ни один не принес никакой экономической выгоды. Незанятое пространство имелось за пределами Европы, и британское правительство, принимая жалобы Гитлера за чистую монету, часто сулило ему колониальные уступки. Он неизменно игнорировал эти предложения. Он знал, что колонии – это не источник прибыли, а статья расходов, во всяком случае, до их освоения; в любом случае, появись у него колонии, он лишился бы возможности жаловаться. Короче говоря, не нужда в Lebensraum подтолкнула Германию к войне. Скорее война или воинственная политика породила потребность в Lebensraum. Гитлер и Муссолини руководствовались не экономическими мотивами. Как и большинство государственных деятелей, они жаждали успеха. От остальных их отличали лишь бóльшие аппетиты и неразборчивость в средствах.

Влияние фашизма было видно не в экономике, а в общественной морали. Фашизм постоянно подрывал дух международных отношений. Гитлер и Муссолини кичились своей свободой от общепринятых норм. Они давали обещания, не собираясь их выполнять: Муссолини попрал устав Лиги Наций, под которым подписалась Италия. Гитлер подтвердил свою приверженность Локарнскому договору, но не прошло и года, как он от него отрекся. Во время гражданской войны в Испании и тот и другой открыто насмехались над принципами невмешательства, которые обязались соблюдать. В продолжение того же подхода они возмущались, когда кто-то сомневался в их словах или напоминал им о невыполненных обещаниях. Государственных деятелей других стран обескураживало подобное пренебрежение общепринятыми нормами, но противопоставить ему они ничего не могли. Они все пытались нащупать предложение настолько привлекательное для фашистских лидеров, что те вновь обрели бы добросовестность. Чемберлен предпринял такую попытку в Мюнхене в 1938 г., Сталин – в 1939 г., заключив с Германией пакт о ненападении. Оба впоследствии наивно негодовали, что Гитлер продолжил вести себя так же, как всегда. Но что еще им оставалось делать? Какой-нибудь договор представлялся единственной альтернативой войне; вплоть до самого конца в воздухе витало нервное ощущение, что некая неуловимая договоренность находится буквально за поворотом. Лидеры нефашистских стран тоже не избежали этого характерного для того времени порока. Делая вид, что считают фашистских диктаторов «джентльменами», они сами перестали ими быть. Британские и французские министры, убедив себя однажды в несуществующей добросовестности двух диктаторов, в свою очередь, негодовали, если кто-то другой продолжал в ней сомневаться. Гитлер и Муссолини беззастенчиво лгали насчет невмешательства; Чемберлен и Иден, Блюм и Дельбос вели себя не сильно лучше. Государственные деятели Западной Европы двигались в нравственном и интеллектуальном тумане – иногда их обманывали диктаторы, иногда они обманывали самих себя, еще чаще они обманывали собственную общественность. Они тоже пришли к убеждению, что беспринципность – единственный выход. Трудно поверить, что сэр Эдвард Грей или Теофиль Делькассе поставили бы свою подпись под Мюнхенским соглашением; трудно поверить, что Ленин и Троцкий, как бы ни презирали они буржуазную мораль, подписали бы Германо-советский пакт о ненападении.