Оставалась только Австрия. Провальный нацистский путч 25 июля 1934 г. и убийство Дольфуса нанесли Гитлеру болезненный удар – один из немногих, ему доставшихся. Из этой неприятности он выкарабкался с удивительным проворством. Папен, легкомысленный консерватор, который помог Гитлеру стать канцлером, отправился немецким послом в Вену. Выбор этот был на удивление уместным. Папен был не только набожным католиком, преданно служившим Гитлеру, а следовательно, образцом для австрийских клерикалов, да еще и немецким представителем на переговорах о конкордате с папским престолом. Он также был на волоске от того, чтобы стать одной из жертв путча 30 июня 1934 г., так что кто, как не он, мог убедить австрийских лидеров, что покушения на убийство со стороны нацистов всерьез воспринимать не стоит. Папен блестяще справился со своей задачей. Австрийская система управления была авторитарной, но это была неэффективная разновидность авторитаризма. Власти были готовы преследовать социалистов, но не католиков или евреев. Они были готовы даже использовать риторику немецкого национализма, лишь бы Австрии позволили существовать хоть в каком-то виде. Гитлера это устраивало. Он хотел, чтобы в международных делах Австрия зависела от Германии, но полностью ее уничтожать особенно не торопился. Возможно, эта идея вообще не приходила ему в голову. Он ощущал себя в достаточной степени австрийцем, чтобы исчезновение Австрии казалось ему немыслимым до тех самых пор, пока оно не произошло на самом деле[36]; и если даже такая мысль его посещала, ему бы вовсе не хотелось, чтобы Берлин затмил собою Вену (не говоря уже о Линце).
Папену потребовалось два года, чтобы добиться доверия австрийского правительства. Взаимные подозрения если не исчезли, то ослабли. 11 июля 1936 г. две страны подписали «джентльменское соглашение» – кстати, первый пример употребления этой абсурдной фразы. Это была характерная находка Папена, и вскоре у него нашлись подражатели. Гитлер признавал «полный суверенитет» Австрии. Шушниг в ответ признавал Австрию «немецким государством» и согласился включить в свое правительство членов «так называемой Национальной оппозиции». В свете последующих событий это соглашение стало выглядеть обоюдным мошенничеством. Тогда это было не так, хотя, конечно, каждая из сторон видела в нем то, что хотела видеть. Гитлер полагал, что австрийские нацисты постепенно проникнут в правительственные структуры и превратят Австрию в нацистское государство. Но он был вполне готов к тому, чтобы это прошло незаметно, без внезапных потрясений. Июльское соглашение 1936 г. гарантировало ему почти то же самое, что он предлагал Муссолини в Венеции два года тому назад, за единственным исключением: Шушниг не освобождал место для «человека с независимым мировоззрением», а сам становился этим человеком – по крайней мере, Гитлер на это надеялся. Он не сомневался, что стены Вены падут сами собой. Даже в феврале 1938 г. он заявлял лидерам австрийских нацистов: «Австрийский вопрос невозможно решить революцией… Я хочу, чтобы был избран эволюционный курс, а не силовое решение, поскольку с каждым годом для нас ослабевает опасность в области внешней политики»{1}.
Шушниг, в свою очередь, с облегчением избавился от необходимости полагаться на Италию – это не нравилось всем австрийцам, да и положиться, по мнению большинства из них, на нее было нельзя. Спасать демократию в Австрии было уже поздно, спасти можно только отдельное название страны. Шушниг был готов отдать нацистам все, чего они хотели, только не собственное положение; теперь, думал он, в этом смысле ему ничего не угрожало. Июльское соглашение 1936 г. давало Шушнигу видимость, а Гитлеру – реальные преимущества. Довольны остались оба; доволен был и Муссолини. Защитить независимость Австрии он мог только путем унизительного примирения с западными державами, да и то вряд ли. Он тоже довольствовался видимостью – сохранением названия «Австрия». Если взглянуть глубже, планы Италии и Германии по-прежнему противоречили друг другу. Муссолини хотел сохранить свой протекторат над Австрией и Венгрией и повысить вес Италии в Средиземноморье – прежде всего за счет Франции. Гитлер же собирался сделать Германию ведущей державой Европы, а Италии в лучшем случае отводил роль младшего партнера. Ни один из них не горел желанием поощрять амбиции другого; каждый планировал использовать вызов, который бросал западным державам другой, чтобы добиться уступок для себя. В таких обстоятельствах обсуждение практических вопросов легко могло привести к ссоре. Вместо этого Гитлер и Муссолини всячески подчеркивали свое «идеологическое» родство – передовой, творческий дух двух государств, который якобы возвышал их над изжившими себя демократиями. Именно вокруг Оси Берлин – Рим, о возникновении которой Муссолини во всеуслышание объявил в ноябре 1936 г., должна была теперь вращаться европейская политика.