Истоки Второй мировой войны полностью

Обязанность историка – упорно пробиваться сквозь пелену слов к скрытой за ней реальности. Потому что реальность в международных делах все равно оставалась: великие державы, пусть и неэффективно, старались отстоять свои интересы и независимость. События 1935 и 1936 гг. кардинально изменили расклад сил в Европе. В «абиссинском вопросе» две западные державы пошли по наихудшему из всех возможных путей; они нерешительно балансировали между двумя несовместимыми стратегиями и потерпели фиаско в обеих. Они не захотели защитить Лигу Наций из страха не только войны, но и подрыва власти Муссолини в Италии, однако не стали и откровенно жертвовать Лигой ради него. Эти противоречия не разрешились, даже когда война в Абиссинии закончилась, а ее император отправился в изгнание. Для этой несчастной жертвы западного идеализма ничего больше сделать было, понятно, нельзя. Санкции отменили; Невилл Чемберлен заклеймил их как «чистейшее безумие». Однако Италия все равно оставалась осужденной как агрессор, а Франция и Великобритания не смогли заставить себя признать короля Италии императором Абиссинии. Фронт Стрезы развалился окончательно, что вынудило Муссолини перейти на сторону Германии. К такому результату он вовсе не стремился. Напав на Абиссинию, Муссолини намеревался обернуть в свою пользу международную напряженность на Рейне, а не сделать окончательный выбор в пользу Германии. Вместо этого он лишился свободы выбора.

Как только Муссолини лишился свободы, Гитлер ее обрел. Разрыв локарнских договоренностей сделал Германию полностью независимой державой; никакие искусственные ограничения ее больше не сдерживали. Можно было ожидать, что за этим последуют новые инициативы на международной арене. Однако следующие почти два года Германия ничего не предпринимала во внешней политике. Эта «напряженная пауза», как назвал ее Черчилль, отчасти объяснялась тем упрямым фактом, что на реализацию планов в области вооружения требуется много времени; Гитлер вынужден был ждать, пока Германия полностью не «перевооружится» – сам он обычно относил этот момент на 1943 г. Но кроме того, он попросту не знал, что ему делать дальше – даже если бы он мог что-нибудь сделать. Какими бы ни были его долгосрочные планы (а то, что таковые у него имелись, вызывает сомнения), главной движущей силой его сиюминутной политики являлась «ликвидация Версаля». Эта мысль лейтмотивом звучала в Mein Kampf[35] и во всех его речах, посвященных международным отношениям. Эта политика пользовалась единодушной поддержкой немецкого народа. Ее преимущество заключалось еще и в том, что на практике она буквально разрабатывалась сама собой: после каждой победы Гитлеру достаточно было заглянуть в мирный договор, чтобы найти там очередной пункт, ожидавший отмены. Он предполагал, что процесс затянется на долгие годы и что на этом пути он столкнется с серьезными препятствиями. Преодолевая их, он обеспечит себя неиссякаемым источником престижа. Но в реальности слом версальской и локарнской систем занял всего три года; противодействие оказалось таким слабым, что сегодня остается только удивляться, почему Гитлер не расправился с ними быстрее. После марта 1936 г. из нападок на Версаль уже нельзя было выжать никакого престижа. Когда позднее Гитлер денонсировал одно из немногих уцелевших до того момента ограничений – международный доступ к немецким рекам, – это не привлекло внимания ни внутри страны, ни за рубежом. Дни легких побед миновали. Одно дело – разрушать юридические положения некоего мирного договора, совсем другое – уничтожать независимость других стран, пусть даже малых. Кроме того, Гитлеру никогда не было свойственно проявлять инициативу. Он предпочитал, чтобы за него действовали другие; он ждал, когда европейская система ослабнет изнутри, как до этого ждал, когда мирное соглашение рассыплется само собой. Все могло обернуться иначе, останься у Гитлера после ремилитаризации Рейнской области какое-нибудь насущное и конкретное основание для недовольства. Но у немцев в то время случилась нехватка обид. Многие из них всерьез переживали из-за Данцига и Польского коридора, но Пакту о ненападении с Польшей не исполнилось и двух лет. Это был самый оригинальный ход Гитлера на международной арене, и он не был готов обратить его вспять. Чехословацкие немцы еще почти не осознали себя угнетенным меньшинством.