Портрет Никколо Паганини. Керстинг Дж.
Джованни Перголези, автор знаменитой «Стабат матер», прожил всего двадцать шесть лет, в бедности и лишениях. Когда посетители композитора удивлялись, что он, волшебник звуков, ютится в убогом деревянном домишке, и спрашивали, почему он не построит себе нового дома, Перголези пояснял:
– Видите ли, звуки, из которых создается моя музыка, дешевле и доступнее, чем камни, необходимые для постройки дома! И потом – кто знает! – может, мои строения окажутся долговечнее?
Композитор Пуччини даже в таком неприятном событии, как сломанная нога, нашел повод для гордыни и похвальбы перед друзьями. Указав на загипсованную ногу, он сказал: «Мне уже начинают сооружать памятник».
– Вас считают консерватором в искусстве, человеком, которому чуждо все новое в музыке, – однажды сказал Рахманинову журналист.
– Да, я консерватор, если хотите. Не люблю модернизма… Как бы это объяснить?.. В искусстве можно полюбить, только поняв вещь или целое движение, – сказал он. – А модернизм мне органически непонятен, и я не стесняюсь в этом открыто признаться.
Вот был однажды такой случай. Приглашает меня к себе в ложу одна американская дама. Исполняют очень модернистское произведение. Дама восторженно аплодирует. Спрашиваю: «Вы поняли?»
– О да!
– Странно… А я вот всю жизнь занимаюсь музыкой и ничего не понял.
Однажды в ресторане отеля Макса Регера целый вечер осыпал похвалами и комплиментами один назойливый поклонник его таланта. Вечером в своем номере Регер до позднего часа играл на фортепьяно. На следующий день за завтраком тот же поклонник сообщил Регеру:
– Представьте себе, маэстро, всю ночь в соседнем номере какой-то болван играл на рояле, хотя я и стучал в стену.
Регер ответил:
– Вчера вечером вы так меня хвалили, что я решил немного поиграть специально для вас. А стук в стену я принял за вызов на бис.
Римскому-Корсакову сказали однажды, что музыка одного из его учеников очень похожа на музыку Бородина. Римский-Корсаков ответил на это:
– Если говорить о музыке, что она на что-то похожа, это еще не страшно. Вот если музыка ни на что не похожа, тогда дела плохи!
Дирекция императорских театров не приняла к постановке оперу Римского-Корсакова «Садко», поскольку император сам вычеркнул ее из репертуара. В связи с этим директор театра И. А. Всеволожский говорил композитору:
– Вы не обижайтесь, Николай Андреевич! Ну что вам, право, за охота все былины да колядки писать? Вы бы лучше что-нибудь веселенькое, изящное сочинили, во французском, вкусе, а мы бы и поставили.
– Благодарю за совет, – ответил композитор, – но я, знаете ли, буду писать, как и писал, – по-русски…
Портрет А. Г. Рубинштейна. Репин И. Е.
Один молодой композитор пригласил Россини на премьеру своей оперы. Композитор приглашение принял и прибыл на премьеру, заняв отведенное ему место в ложе, оставаясь, по тогдашнему итальянскому обычаю, в цилиндре. Когда опера началась, Россини стал при каждой арии почтительно снимать цилиндр.
– Что вы делаете? – изумился сидящий рядом молодой композитор, создатель оперы.
– Приветствую своих коллег, которых встречаю в вашей музыке, – отвечал Россини.
Однажды к Николаю Рубинштейну явился молодой человек и, прося оценить его талант, сыграл ему «Марш на смерть Мейербера».
– Нравится вам? – спросил он, закончив.
– Н-н-ничего себе – ответил Рубинштейн. – Но, знаете ли, я думаю, что было бы лучше, если бы марш написал сам, Мейербер и посвятил его вам.
На гастролях в Вене Антону Рубинштейну пришлось иметь дело с невероятно скупым антрепренером. Переговоры об оплате концертов затянулись. Тогда Рубинштейн объявил: «Хорошо, я возьму вдвое меньше той суммы, которую получаю обычно, но играть буду вдвое тише».
Зная чувство меры, Лидия Русланова в концертах для бойцов больше трех-четырех песен не исполняла, иногда объясняла зрителям:
