Европейский этикет пришел в Россию вместе с реформами Петра I. Новые правила, однако, не писались на чистом листе бумаги. Здесь уже был написанный самой жизнью, объемный корпус собственных обычаев и традиций, ценностей, глубоко укорененных за многовековую российскую историю. Правила поведения в своем первоначальном виде складывались под воздействием факторов, характеризующих общекультурные доминанты Древней Руси: полиэтнического состава населения, большой пространственной протяженности территории, сложными природно-климатическими условиями, обширным пантеоном языческих богов. Крещение Руси, принятие христианства в качестве государственной религии создало принципиально новую ситуацию христианско-языческого синкретизма. Внедряемое «сверху», из княжеского дворца, новое учение медленно распространялось в городской и крестьянской среде, насквозь пропитанной языческим духом. На протяжении всего средневекового периода прослеживается сосуществование языческих и христианских представлений, культов, обрядов, давших в своем сочетании так называемый феномен двоеверия. Христианизация Руси завершается, по разным оценкам, к XVII–XVIII вв., то есть к началу Нового времени.
С приходом христианства нормы и правила поведения получают религиозную санкцию: этически одобряемым эталоном становится богобоязненное, христианское поведение, настойчиво пропагандируемое церковными поучениями. Языческие представления, поведенческие стереотипы подлежат искоренению, они должны решительно изгоняться из повседневного обихода. В реальности все было гораздо сложнее, поскольку «старая» и «новая» религия оказались взаимно соотнесены как сущее и должное, как идеал, репрезентативный для господствующих кругов, и – неуправляемая стихия повседневной жизни. Но этические рубежи проходили не между «старой» и «новой» верой. Водораздел между положительными и отрицательными характеристиками тех или иных поведенческих моделей пролегал в светском, социальном, эстетическом русле.
Языческие правила оформлялись устной традицией, христианские закреплялись в письменной форме, во многом они совпадали, образуя своеобразный симбиоз «вежества». Традиционно одобряемым в обществе являлось понимание своего места в социальной иерархии, готовности принимать данную ситуацию, соглашаться с ней, демонстрируя это на практике. Знание, понимание, а также действие по данному алгоритму образует комплекс древнерусского вежества, трансформировавшегося позднее в вежливость. Близкие от него по смыслу слова в словаре В. Даля: вежа – ученый-книжник, региональное вежливец – почетное название колдуна, знахаря. Последний противопоставляет себя общине, бывает нестерпимо груб, как ритуальный антипод, для которого не писаны правила: распоряжаясь всем, занимая первое место на свадьбах, он оберегает всех от порчи.
Полярность вежества и невежества запечатлена в былинах: модели поведения репрезентируют хрестоматийный принцип изображения положительного и отрицательного героя. На пиру у князя Владимира Алеша Попович и его товарищ с самого начала демонстрируют подобающее поведение:
Его антипод, отрицательный герой Тугарин Змеевич маркируется нарушением застольных правил, неэстетичным, «нечестным» поведением:
Общие этические нормы содержатся в разнообразных поучениях, правилах, предназначенных для наставления людей разных социальных слоев и возрастных групп, особенно молодежи. Априорно предполагается, что они должны быть тесно связаны с правильным поведением, то есть моральный уровень человека манифестируется его поведением. В Изборник 1076 г. включен ряд таких «Поучений», отнесенных к коммуникативным практикам: каким быть человеку? «Перед старцем – молчание, перед мудрыми – послушание. С равными дружбу иметь, с младшими – дружелюбное согласие. Не вдруг рассыпаться смехом. Сохраняя стыдливость, очи долу держать, но не ввысь. Не спорить… И больше всего человеку следует воздержаться от бесстыдных слов».