С середины двадцатого века надежды на линейное продвижение к лучшему будущему стали ослабляться вследствие осознания планетарных ограничений для многих тенденций роста. Тем самым мыслители были вынуждены рассматривать не только «рост», но и «стабилизацию» утопии.
Двести лет назад немногие ожидали такого развития общества, которое сегодня видится само собой разумеющимся. Большинство предполагало, что «рост» очень скоро достигнет известных пределов. Кондорсе, настроенный более оптимистично, чем большинство, беспокоился за численность населения, способную угрожать прогрессу, но надеялся, что научный и нравственный прогресс решит эту проблему, ибо люди должны осознать, что у них есть «обязанности по отношению к существам, еще не родившимся», каковые «не в том, чтобы дать им жизнь, а в том, чтобы дать им счастье», вместо «бессмысленного» пополнения мира «бесполезными и жалкими существами». Другие мыслители, озирая прошлые – медленные, неспешные – технологические изменения, склонялись к более пессимистическому мнению. Экономисты, скажем, Адам Смит, считали, что рост остановится, едва вся доступная пахотная земля на планете будет обработана, а Томас Мальтус, один из величайших скряг в истории человечества, утверждал, что надежды на бесконечный прогресс всегда будут сводиться на нет нехваткой ресурсов. «Опыт о законе народонаселения» Мальтуса, написанный в 1798 году и далее переиздававшийся с исправлениями и дополнениями, стал ответом Кондорсе и прочим утопистам321. «Я с немалым удовольствием читал, – писал Мальтус, – некоторые рассуждения о совершенствовании человека и общества. Меня прельщала и восхищала чарующая картина, ими отображаемая, и я искренне желаю, чтобы эти счастливые упования сбылись. Но я вижу изрядные и, по моему разумению, непреодолимые препятствия на пути к ним». Основное затруднение состояло в том, как прокормить растущее население, ведь, как писал Мальтус, «население размножается в геометрической прогрессии, а средства существования возрастают в арифметической» [120]. В конце концов, человеческое население начнет возрастать слишком быстро для того, чтобы крестьяне и далее могли его кормить.
Учитывая неспешность протекания технологических изменений на протяжении многих тысячелетий, подобные заявления выглядели достаточно осмысленными. Но пессимисты эпохи Мальтуса не предвидели тот ошеломительный двухсотлетний бум, который начался еще при жизни Мальтуса и который какое-то время превосходил, казалось, все возможные пределы роста. К 1850 году экономическое развитие и технологические инновации (в масштабах, которые Мальтус не мог и вообразить) выглядели в промышленно развивающихся странах поистине неудержимыми, а лучшее будущее представало неизбежным результатом технологического, научного, экономического и даже «нравственного» прогресса, который мало кто ранее допускал. Да, случались конфликты по поводу того, как распределять растущее богатство, но в индустриализирующемся мире, по крайней мере, лучшее будущее стало восприниматься как предопределенное.
Однако в двадцатом столетии стало очевидным, что поразительные перемены современной эпохи отнюдь не устранили всех ограничений роста. Более того, они даже приблизили нас к порогу этих ограничений, так как люди начали потреблять энергию и ресурсы в масштабах, угрожающих стабильности биосферы как таковой. Первые снимки из космоса помогли осознать изолированность нашей планеты и хрупкость жизни. Как заметил в 1965 году Эдлай Стивенсон [121]: «Мы путешествуем вместе на маленьком космическом корабле, зависим от уязвимых запасов воздуха и почвы на борту… нас спасают от уничтожения только забота, труд и та любовь, которую мы дарим нашему хрупкому транспортному средству»322.
