В июне 1930 года Данилов монастырь был закрыт, а все его имущество реквизировано. Была разрушена знаменитая колокольня XVIII века. Бесследно исчезли мощи святого князя Даниила и снесен погост, откуда лишь некоторые останки (в частности, Н. В. Гоголя и основателя Московской консерватории Н. Г. Рубинштейна) перенесли на иные кладбища. Большинство из монашеской братии осудили по сфабрикованному так называемому «Даниловскому делу» и расстреляли. В монастыре затем устроили спецприемник для детей из семей «врагов народа».
По всей стране, согласно секретной директиве властей, снимали церковные колокола для их последующей переплавки. Писатель Михаил Пришвин, оказавшийся свидетелем «избиения» знаменитого звона Троице-Сергиевой лавры, писал в дневнике: «…Сбрасывались величественнейшие в мире колокола годуновской эпохи – это было похоже на зрелище публичной казни».
Лишь по счастливому стечению обстоятельств не менее уникальные колокола «первого на Москве» Свято-Данилова монастыря большевикам казнить не удалось. В роли неожиданного спасителя выступил американец, профессор Томас Уиттемор, находившийся тогда в Москве.
Уроженец Массачусетса Томас Уиттемор был собирателем древностей и организатором археологических экспедиций по всему миру (Уиттемору принадлежит слава открытия мозаик Юстиниана в храме Св. Софии в Константинополе). Профессор много занимался гуманитарной деятельностью, в частности устраивал дела русских беженцев во время Первой мировой войны и после революции. Узнав о готовящейся акции в отношении даниловских колоколов, Томас Уиттемор решил спасти частицу русской истории. Но для осуществления такой трудоемкой операции, связанной с переправкой колоколов за океан, нужны были деньги и немалые.
Уиттемор нашел единомышленника в лице предпринимателя и филантропа Чарльза Ричарда Крейна (
Башня Лоуэлл-Хаус
Осенью 1930 г. Чарльз Крейн предложил подбор московских колоколов в дар Гарварду (с оплатой их установки). Президент Э. Л. Лоуэлл был в восторге: щедрый подарок придал бы университету первоначальный новоанглийский колорит, помог бы воссоздать особую атмосферу старейшего колледжа Америки (согласно документам, колокола использовались в Гарварде, начиная с XVII века). Но проблемы с реализацией проекта возникли буквально с первого дня.
Для поднятия колоколов на башню Лоуэлл-Хаус возвели деревянные леса высотой тридцать семь метров, способные выдержать вес самого большого колокола. Вопрос о том, применить ли бензиновый мотор или паровую машину для выполнения задачи был разрешен в пользу ручных лебедок, так как только ручная сила могла гарантировать подъем без рывков, от которых тяжелые бронзовые колокола могли бы оборваться.
В те дни в Кембридже появился необычного вида человек по имени Константин Сараджев, которого Советы по просьбе Уиттемора отпустили для помощи в завершении гарвардского проекта. Университетский профессор латыни М. Хэммонд вспоминал о первой встрече с русским: «В офис секретаря президента Лоуэлла прибыла странная персона, претендовавшая на то, что является звонарем. Сараджева спросили, где его багаж. Он ответил: «Где колокола?» Он, очевидно, прибыл из России просто в одежде, которая была на нем. Более того, Сараджев был предупрежден советским правительством не иметь никаких дел с белоэмигрантами из России, и он имел такое чувство, что семья его осталась в качестве заложников».
Константин Сараджев – фигура полулегендарная. По немногим сохранившимся воспоминаниям, его отец был известным специалистом в области колоколоведения, а мать происходила из семьи звонаря. Рассеянного нрава, с искаженным контузией и частыми эпилептическими припадками лицом, с сильно затрудненной речью, Сараджев не всегда был понятен окружающим, которые так и не сумели оценить его талант. Из полувекового забвения его вывела Анастасия Цветаева в 1977 году, написав документальную повесть «Сказ о звонаре московском».
Не получивший никакого музыкального образования, Константин Сараджев обладал сверхъестественным слухом и различал по тону каждый из четырех тысяч колоколов в Москве. Более того: музыканты с абсолютным слухом различают в колокольном звуке три основных тона – Сараджев слышал более восемнадцати, а в октаве, по его словам, четко различал одну тысячу семьсот один тон. Теперь звонарю предстояло на американском берегу вернуть к жизни благовест даниловской обители.
Гарвардские колокола