И это несмотря на то, что Рабле и Монтеня разрешалось публиковать лишь за пределами Парижа, издателя сочинений Паскаля заточили в Бастилию на неопределенный срок, сочинения Мольера и Расина подвергали жесткой цензуре, а Вольтера сурово порицали. Его повесть «Кандид, или Оптимизм», которую по-прежнему читают во всем мире – ради удовольствия, а не в рамках обязательной программы, – была запрещена парижскими властями с момента ее выхода.
Подобно «синим книгам», книжных контрабандистов времен Старого режима во Франции было немного, они обладали сомнительной репутацией, а данные о них большей частью были утеряны. Однако теперь мы знаем, что без них эпохи Просвещения могло бы не быть. Вольтер называл пиратские издания и «синие книги» «низкой литературой» (
Был один человек, который сделал больше, чем кто бы то ни было, для обнаружения подробностей этого сомнительного ремесла. С бережностью археолога он по крупицам восстанавливал забытые факты. Роберт Дарнтон, репортер газеты New York Times, позднее – историк Принстонского университета, в течение пятидесяти лет посещал архивы Франции. В некоторых провинциях он был частым гостем, практически став членом семей архивариусов, с которыми ему довелось работать.
Одним из типичных открытий Дарнтона стал аббат ле Сен – клирик XVIII века, стремившийся популяризировать идеи эпохи Просвещения и даже противодействовать взяточничеству в среде духовенства. Он готовил к печати сборники трудов Вольтера и других радикалов, сам выпускал листовки, не раз попадал в тюрьму и переезжал с места на место почти так же часто, как менял свое имя. Только за один рейд полиция конфисковала у него 2000 книг. Подобно персонажу Грэма Грина[221], ле Сен, казалось, сочетал в себе преданность идеологии с ловкачеством. Знакомый книготорговец считал его «человеком, напрочь лишенным принципов и совести». Однажды свое прибежище ле Сен нашел на улице Сент-Оноре, рядом с рекой, в доме М. Кенкенкура (вот имечко – язык сломаешь!), отставного гвардейца королевской охраны. С той поры аббат начал печатать книги с отличительным штампом «Под знаком золотого снопа». Каким-то образом подкупив генерал-лейтенанта полиции Жан-Пьера Ленуара, ле Сен стал использовать дом в качестве центра распространения контрабандных книг. Ленуар разрешал ему привозить все виды либеральной литературы за исключением порнографии.
Ле Сен писал витиеватые письма своим швейцарским поставщикам, выставляя себя в роли благородного защитника истины. В одном из таких писем он умолял о срочной помощи, поскольку епископ распознал в нем противника Церкви. Он просил дозволения укрыться в хижине в Швейцарских Альпах, «жить там философом», однако по возможности взять с собой свою «свояченицу» (на самом деле любовницу) и ее (то есть их) сына.
Поняв, что швейцарские друзья не придут на помощь, аббат бежал из Парижа в замок в 25 км к югу, в Осере, а затем проник в монастырь в Шартре под вымышленным именем, однако был разоблачен, после чего подался в монахи сначала в Провене, потом в Труа; оттуда он вновь обратился к швейцарским знакомым, сетуя, что вынужден путешествовать пешком и «месить ногами грязь». Последнее, что известно о ле Сене, – он устроил склад в бакалейной лавке в коммуне Сен-Дени (которая и сейчас пользуется сомнительной репутацией) для нелегальной отправки книг в Париж.
Ле Сену приходилось несладко в том числе и потому, что он обосновался недалеко от Парижа, где недремлющее око цензоров зорко следило за нарушителями. Еще одним крупным центром книготорговли и книгопечатания в дореволюционной Франции был Лион. Античная история объясняет феномен этого места: римское поселение с момента основания имело сообщение с Германией, Швейцарией и Италией, а его жители были куда более восприимчивы к классическому образованию и радикальным европейским идеям, чем в том же Париже, находившемся под неусыпным контролем священников. В эпоху Ренессанса Лион был интеллектуальной столицей Франции, а в XVIII веке мрачное влияние Сорбонны, Церкви и двора ослабло. Ярмарка Лиона была своего рода фестивалем свободной торговли. Со времен рассвета печатного дела и вплоть до начала XVIII века два раза в год в течение двух недель ярмарка подчиняла себе улицы города. Купцы со всего света могли свободно торговать на улицах и мостах города, с них не требовали лицензии, и им не нужно было проходить миграционный контроль. Товары, привезенные на ярмарку, освобождались от импортных пошлин; сердце этой огромной ярмарки составляли книготорговцы. Тогда, как, впрочем, и теперь, Лион был богатым, либеральным, передовым и студенческим городом.
