Интересны попытки автора дать систематизацию исторических явлений и фактов. Лев полагал, что некоторые события развиваются в результате действия времени (I, 1). Это признание времени в качестве движущей силы истории является примитивным выражением понятия развития. Другие же факты и события Лев приписывал стечению обстоятельств — «των πραγματων κυλινδειν» (словоупотребление Аристотеля), сложившейся ситуации в целом, включая случайность, в том числе изменению международных отношений. Именно такие события по преимуществу и рассмотрены Львом. Говоря о развитии событий, он использует понятие «ειωθως» (т. е. естественной необходимости), что сравнимо с античным понятием «ϕυσεως οικονομια». Есть основания констатировать в представлениях Льва неосознанное признание закономерности развития событий, скрывающейся у него под термином «судьба — τυχη», христианизированным выражением которого является понятие «провидение — θεια προνοια».
Явлениям этого рода противопоставляется «προσαιρεσις» — самостоятельные мероприятия тех лиц, в руках которых находятся государственные дела и которые, в свою очередь, создают особую силу вещей, т. е. особую обстановку, особую ситуацию. В ходе своего повествования Лев неоднократно ссылается на судьбу и силу обстоятельств (см., например, высказывание Варды Фоки, VII, 4).
Лев Диакон пессимистически смотрел на проблему человеческого счастья. Он повторяет часто встречавшийся у древних мотив «invidia deorum — зависть богов»; судьба никогда не дает людям полного счастья — она всегда к благоприятному присоединяет какое-нибудь несчастье (I, 4). Совершенно в языческом стиле Лес пишет о храбрости Льва Фоки, в котором проявляла свое действие «какая-то божественная сила» (II, 1). Согласно Льву Диакону, провидение управляет решительно всем, но это провидение не в христианском его понимании: историк тесно сближает понятия Тихи и провидения: «Если бы завистливая судьба,— пишет он, — не прервала жизнь Никифора Фоки, ромейское государство достигло бы высшего могущества, но ведь провидение (προνοια) презирает заносчивый дух человека, укрощает его, обращает в ничто!» Здесь христианское понятие «промысел», несомненно, полностью отождествляется с языческой Тихи.
Это увлечение автора античностью, языческим мировоззрением вполне понятно. После длительного преобладания (в эпоху иконоборчества) религиозной мысли, нашедшей отражение в Эклоге и сочинениях Дамаскина, Феофана, патриарха Никифора, и после подавления социального движения народных масс в религиозной форме (павликианства) — внутренне окрепшая Византия перешла к агрессивной внешней политике, находя идейную опору при этом и в героизированных образах деятелей Римской империи, и в достижениях гения греческой культуры. В этой атмосфере вполне закономерно было появление составленных в языческом стиле диалогов, подобных «Филопатрис». Интерес к прошлому у Льва Диакона не был простым увлечением — он всюду подчеркивает признаки континуитета явлений действительности и культуры. Он не только называет народности именами давно исчезнувших племен, но и в самом деле считает их прямыми преемниками этих народов. Прошлое и настоящее у Льва предстает в некоем единстве. В известной мере приверженность к прошлому стала для византийцев подобием религии. Прошлое жило в настоящем. Христианство опиралось на каноны отцов церкви IV в., право — на свод законов Юстиниана I, в литературе образцом служили Произведения Гомера. В этом континуитете Лев Диакон, как и прочие представители византийской интеллигенции, был готов усматривать залог благополучия и счастья империи.
Лев Диакон был патриотом многоплеменной Византин, воспринимаемой как непосредственное продолжение Римской империи. («Вспомните, что вы римляне!» — ободряли полководцы X в. своих воинов перед боем.) Вместе с тем историку было чуждо сознание своего превосходства как грека над другими народами Византии. Только после битвы при Манцикерте (1071 г.), когда византийцы оказались отрезанными от Кавказа, и после основания Второго Болгарского царства (1186-1187 гг.) Византия стала превращаться в чисто греческое государство. Лев Диакон гордился тем, что является «ромеем», а не «эллином» (язычником), подобным представителям неправоверных народов. Впрочем, и к иностранцам-христианам Лев относится с презрением (как к более низким по культуре) и ненавистью (как к врагам Византии).
