Еще несколько часов ей пришлось пережить в обществе Родольфуса и своих родителей, изображая настоящую леди. Ей казалось это омерзительным притворством, места себе она не могла найти, нервно дергаясь в своем кресле, перекладывая руки с колен на подлокотники и назад.
Как только, наконец, Родольфус ушел из их дома, она убежала в свою одинокую спальню заперла дверь и упала на кровать, заливаясь слезами. Горе разрывало ее на части, а она рвала на части все кругом: свое платье, склеенную лаком прическу на своей голове, корсет на своей талии.
Никогда в жизни она не испытывала такого отчаяния, никогда в жизни она не ощущала себя в таком тупике. Она больше не была собой, но она и не была кем-то. Ничем не была, лишь созданием, в которое кто-то вдохнул жизнь, чтобы поиздеваться. Изливаясь слезами, она убеждалась в этом еще больше… она совершенно не хотела жить, ей хотелось перестать дышать, видеть этот проклятый мир, где все кругом заставляет ее подчиняться себе, где все затаптывает ее в грязь. И теперь даже она сама, даже она сама умертвляет себя, зарисовывая истинное лицо краской перед походом на душевный эшафот.
За окном светила луна, половинка луны, которая напоминала приоткрытую дверь в какой-то таинственный мир. Жара ушла за горизонт, уплыла вместе с солнцем. На чистом небе, кроме этой серебряной, полуоткрытой дверцы сияла лишь одна маленькая звездочка…
Беллатриса лишь спустя много часов беспрерывных рыданий, поднялась со своей кровати и вытерла мокрое лицо от слез одним хладнокровным движением. Накинула тонкий пеньюар, лежавший нетронутым в нижнем ящике ее шкафа, и даже не думая о том, как громко идет, направилась к двери.
Она спешила по коридорам собственного дома, дремавшие картины с недовольством провожали ее взглядом и вновь погружались в дрем. Белла спустилась по той лестнице, по которой мать вывела ее на фатальное свидание. А после, перейдя на бег, ринулась в сторону подвала — царства Альдмоса — их домовика. С кухней и мрачным чуланом для чистящих средств. Она частенько прибывала там в наказание.
И не испытав типичного дрожащего страха, оказавшись в чулане, она протиснулась в его узкую дверь, споткнулась о коробку, которая обычно ей служила стулом, перевернула случайным движением погашенный огарок свечи.
Из кармана она достала свою палочку и подвинула магией стену тяжелых ящиков. Нельзя пользоваться волшебством вне школы? Разве это имеет какое-то значение? Мысль об этом даже не посетила ее голову.
И не смахнув с лица пот, Белла протиснула руку в образовавшееся за коробками узкое отверстие. Ладонь выросла с тех пор, как она последний раз лазила там, но вот спрятанная в щели вещь никуда не делась. Убедившись в этом, она без каких-либо чувств достала ее и машинально двинулась обратно в спальню.
Заперев дверь на ключ, она села на пол перед своей постелью. Закатала рукав на своем халате и вынула из кармана принесенный предмет. В лунном свете он сверкнул серебром — старинный, длинной не больше ее волшебной палочки старинный кинжал. На лезвии рукой мастера было вычерчено что-то про чистую кровь, про семейство Блэков. Она не читала. Ей было все равно.
Лезвием Белла, безо всякого страха провела по своей руке, но никакого следа, кроме белой царапины не оставила. От этого на ее лице появилась злобная усмешка, так походившая на мимику ее собственной матери.
Беллу со злобой восторгало пришедшее понимание, какого это, получать наслаждение от издевательства над ней же. Она начинала понимать свою мать. Отца, которому, впрочем, всегда было настолько все равно, что он даже сроду не злился на нее. Эта мысль заставила Беллу еще больше улыбнуться, и провести по руке еще раз, ощутить боль и тепло собственной крови… чистой крови. Из-за которой Родольфус Лестрейндж и захотел жениться на ней — глупой девчонке из именитого рода Блэков…
Отчего ей становилось так безудержно смешно, и отчего она все больше и чаще касалась своей руки ножом? Отчего этот угрюмый смех все громче лился из ее уст? Дыхание ее ускорилось, а в голове зашипело что-то, как сломанный аппарат, заставляя ее терять сознание. Сердце бухало тяжелые удары.
Она почему-то представляла себе, как наутро ее бледное, начавшее гнить тело, с воткнутым в запястье ножом, найдут, и как домовой эльф от ужаса ахнет, отбросив волосы с ее молодого лица; как закричат две ее младшие сестры, которые постучат спустя пять минут в ее черную дверь. Вообразила суровое лицо отца, которое и не поменяет выражения от этого зрелища и жгучие слезы Друэллы, которые и не смогут выразить всей искусственности ее страданий. Ведь растимый ей все эти годы товар покончил собой после первой встречи с покупателем.
А потом картина в ее воображении резко сменилась. Белла увидела в залитой светом комнате лишь свое мертвое тело и свою мать. И почему-то та навзрыд давилась слезами, наклонившись над пустотой и шептала имя Беллы. Тихо, отчаянно тихо, как никогда.
Беллатриса зарыдала сама. Ей стало жаль свою мать.
И себя.
Потому что она знала, что даже ее смерть не заставит Друэллу испытывать к ней такое.
