Родольфус Лестрейндж исчез вспышке под какой-то пищащий звук и сдавленное ворчание. И когда тот вернулся Дементор отвел единственного человека, ставшего тут в тюрьме символом ее прошлой жизни вверх по лестнице. Вероятно, в его камеру. По крайне мере Беллатриса не пожелала Лестрейнджу попасть в другое место тюрьмы.
Омерзительный гудящий звук, и Рабастан Лестрейндж также растаял в белесой вспышке, а после, вернувшись, последовал назад по ступеням, где звуки существования этого человека пропали в небытие.
Когда пришла ее очередь она отчего-то напряглась. А вдруг этот прибор лишает души, приводит в действие закон, о котором столь хвастал Крауч-старший? А вдруг сейчас последние в ее жизни мгновения, когда она понимает человеческую речь? Когда осознает все счастье сбывшейся надежды и страдает? Впрочем, Дементор не дал ей времени задуматься в последний раз и, душа, потащил на цепи, когда она бросила последний взгляд на Барти Крауча-младшего, побледневшего как полотно.
Пожалуй, это была самая красивая комната в тюрьме, если слово красота вообще можно было применить к этому месту. Она не была столь бездушно пуста, пусть и была похожа на украшенную птичью клетку. По стенам были расклеены лица разных людей, в одинаковых позах, среди газетного текста, среди мелькающих огромных красных букв, соединяющихся в слова «Разыскивается опасный преступник». Это была какая-то странная художественная мастерская, с портретами без всякой изюминки, прелести и старания. Самым загадочным в помещении все-таки были не фотографии, как уже догадалась Беллатриса, преступников, а странный прибор на четырех ножках, со стеклянной линзой посреди, издававший ритмичные механические звуки.
Дементор приковал ее прямо напротив прибора, развернул к нему лицом, сдернув с головы покрывающий ее обнаженную голову капюшон. И фотоаппарат выпустил слепящую вспышку, зафиксировал ее лицо так скоро, что она даже не успела прищурить заболевшие глаза. Дернув цепью страж Азкабана заставил ее позировать фотоаппарату со всех сторон.
А когда камера в последний раз запечатлела ее лысый череп Дементор спешно отцепил ее и повел в блаженную для него темноту. Где стоял полумертвый Барти Крауч.
Это был единственный человек, которому Белла за долгое время посмотрела в глаза и не ощутила должной ненависти. Он сидел в углу, охраняемый Дементором и шептал привычные уже для него жалкие слова оправдания. Когда Беллатриса прошла мимо него, скукожившегося в углу, она заметила, что тот проводил ее до лестницы гнетущим, тоскливым взглядом и поник.
«Я не виновна, не виновна, освободите…» — шептала она, зная, что врет. Насчет собственной невиновности.
Она вспомнила о своих двух вариантах дальнейшей жизни, дарованных Министерством Магии. Один — спасительное равнодушие к тюремным невзгодам, полнейшие забытие, потеря всякой надежды. А другой — гнусное предательство своих идеалов. Взамен ее душа будет жить, и умирать вместе с телом, получив шанс на вечную жизнь. Тело умрет, сгниет под слоем твердой почвы, а душа останется, будет скитаться и мучится веками, … наверное, она только этого и заслуживает…
Какая жизнь в этом мире ей дороже?
Ее лицо, наконец, накрыли черным, вонючим мешком, и Белла тогда поняла, зачем они это делают. Их крайне забавляло, как по цепи ходит слепая преступница. Они прятали ее глаза под тканью только для того, чтобы она не смогла запомнить возможный путь к свободе, потому как они прекрасно знали, что только зрение сможет ей в этом помочь. Глупо и наивно. Ведь она помнила схемы тюрьмы. И это нисколько ее не выручало. Не облегчало душевный камень. И не уверяло в том, что Темный Лорд вернется за ней.
Сверху послышался гул моря, там гулял очередной шторм, от которого Беллатриса в ужасе споткнулась, представив себе, как в этот раз она действительно задохнется… и умрет и душой, и телом. Как бы она не боялась потерять что-то из этого, больше всего она боялась лишиться всего что у нее осталось… всего того, что ее заставила жизнь иметь.
Чем выше они взбирались, тем яростнее взвывало море и ветер, тем громче она про себя испуганно изумлялась. Дементор вел ее вперед, и она не слышала ничего кроме своих беспокойных мыслей. Страшная тишина внушала ей страх одиночества в этой жуткой крепости. По пути, за решетками она не слышала ни одной живой души, ни единого существа, в чьей груди могло биться человеческое сердца.
Когда ей оставалась последняя ступенька лестницы, она замерла на месте, прежде чем в усталости упасть на пол, тяжело дыша. Ей казалось, что она уже несколько часов плелась наверх, ее усталые ноги немели. Так вышло, что она разбила себе ладони и беспомощно заскулила от боли, немощности, собственной безумной усталости. В черном мешке отчаянно не хватало воздуха, она уже хотела разгрызть мешковину, чтобы просто не умереть, как тут ее властно потащили вперед. И судя по мощному порыву ветра, они выбрались на поверхность. Моросило, и Белла губами обсасывала мокрый свой мешок, чтобы не умереть от жажды.
